И по этому поводу я вспомнил давний, поразивший меня в детстве эпизод. По наше окраине — это было в первый год моей жизни у Виктора, в его доме — пробежала бешеная собака. Было жарко и бешенство было тогда распространенной болезнью — рассказывали про двух девочек, покусанных собственным цепным псом, которые теперь непрерывно лаяли в Хлудовской больнице, — все были страшно напуганы. С «Розлива» пришел охранник с карабином, стал расспрашивать мальчишек, куда побежала собака и где пробегала и, как выглядела, и не покусала ли еще собак. Вокруг охранника вертелся плоскомордый Кипила, мой одноклассник, хитрил, выспрашивал у маленьких, не забегала ли какая-нибудь собака к ним во двор. Его звали Феликс, а откуда взялась эта непонятная кличка «Кипила», никто не знал: кажется, она приехала с ним с их старой квартиры. Может быть, кто-нибудь из тамошних его приятелей приходил сюда и занес ее. Но и фамилия у него была достаточно мерзкая, Околелов. В двенадцать лет он умудрился явиться на школьный утренник пьяным, а на уроках, сидя на задней парте, учил одноклассников заниматься онанизмом. Сейчас этот недозрелый подонок шустрил по дворам, опрашивая жильцов, но отовсюду его выставляли. Я видел, как мелькали в глубине его маленькие склизлые глазки — надо отдать ему должное, он долго боролся с собой. Наконец он убежал и притащил на веревке свою собственную скулящую и упирающуюся овчарку. Он вытащил пса на середину утоптанной, пыльной спортивной площадки; охранник велел отпустить его и отойти в сторону. Я помню, как с железным, коротким звуком ударил выстрел, и Рекс с визгом покатился в пыли — мне показалось, весь из одних только лап. Вечером отец Кипилы, лейтенант НКВД, такой же широкий и плоскомордый, как его сын, нещадно драл Кипилу на своем отдельном дворе, и кипилины истерические вопли разносились по всей нашей окраине. Я не знаю, почему я при нашем разговоре вспомнил этот случай: мне тогда показалось, что он как-то связан с тем, что говорил Прокофьев, но может быть, здесь другое явление — я не знаю.
«В старину в нашем отечестве существовал закон, — говорил тогда Прокофьев, — "Доносчику — первый кнут". Стукач должен был под пыткой подтвердить свой донос, и тем не менее доносили самозабвенно. Не кажется ли тебе, — спросил он, — что это их представление о справедливости? За нее они готовы даже принять пытки и смерть. То самое "право на бесчестье"», — сказал он.
Я подумал, что таково было отношение к государству — вера в него была настолько сильна, что даже жестокий закон оказался бессилен перед ней. И может быть, это стремление хотя бы ценой своей жизни доказать хозяину свою беззаветную любовь и преданность — что, как не подлость является самым убедительным доказательством верности? Даже героизм меркнет перед ней. А может быть это просто ненависть? Ненависть, к ближнему, к себе подобному, к себе...
Однако на эту тему я задумался много позже, когда было понятно, что именно происходило, но не понятно было, почему это происходило именно так. Непонятны были мне и эти слова о том, что я, может быть, менее всех заинтересован в раскрытии преступления как раз потому, что я могу его раскрыть. Какова же тогда моя роль в этом деле? В раскрытии преступления менее всех заинтересован преступник. Ну хорошо, соучастник преступления. Но я ни тот, ни другой, Людмила. А если мои действия показались кому-то двусмысленными — ну, хоть этой блондинке... Но они не показались ей двусмысленными, иначе она бы не доверилась мне. И все же было кое-что, что она от меня утаила. Я тогда же понял, что она чего-то не договаривает, но тогда у меня не было времени этим заниматься. «Я боялась, что они меня обыщут. Боялась, что они проверят мою сумочку». Я задумался над этим странным заявлением. Что может быть, в сумочке хрупкой блондинки? И если что-то было, почему она не сказала мне? Ведь она так откровенно рассказала все о похищении... Неужели что-то более важное, чем просто рассказ? Если какая-нибудь улика, то в районном отделении милиции никто не обратил бы на это внимания — ведь они не в курсе этого дела. Так что же это могло быть? Наркотики? Я отверг эту мысль: ведь мы говорили о Торопове, а он, судя по всему, не был наркоманом. Но чего-то она боялась. Позже я сам догадался, чего она боялась, и это насмешило меня. Действительно, это странное совпадение, роковая случайность (нелепое сочетание, но оставим, как есть) выглядела очень смешно. Честное слово, я едва сдержал смех там, в башне — уж прости меня, Людмила.
SECRET
