Она была любопытная особа, не в том смысле, что любопытна, хотя и любопытна тоже, но главное, что она была очень проницательна. Однако в некоторых случаях и проницательность становится ошибкой: я, например, не люблю, когда меня слишком хорошо понимают. Я имею в виду ту маску, о которой говорит Ницше: «Самые глубокие вещи питают даже ненависть к образу и подобию. Не может ли противоположность быть настоящей маской, которой прикрывается стыдливость божества? Вопрос достойный быть предложенным; и удивительно было бы, если бы какой-нибудь мистик уже решился бы про себя на что-нибудь подобное. Есть факты такого деликатного свойства, что мы хорошо делаем, когда заваливаем их грубостью и делаем неузнаваемыми; существуют деяния любви и искреннего великодушия, после которого можно только посоветовать взять палку и отколотить очевидца; этим можно замутить его память. Некоторые умеют мутить и истязать свою собственную память, чтобы отомстить хотя этому единственному свидетелю: стыд изобретателен». Я не претендую на чрезмерную глубину, а что до любви и великодушия, то это, скорей, было по ее части, но — nihil humanum — бывает, что и проговоришься каким-нибудь образом, однако есть же, в самом деле, какое-то человеческое целомудрие, а она как-то спросила меня, всегда ли я высмеиваю свою собственную точку зрения. Мне не нравятся прямые вопросы, Людмила, потому что я не могу ответить на них словами, и я вовсе не высмеиваю свою или чью либо точку зрения — просто ощущения и впечатления это не одно и то же, впечатления лгут, даже впечатления ощущений: это они лежат на моем столе между настоящим и будущим, они вторгаются в настоящую, я хочу сказать, подлинную жизнь, где и сама смерть, живее той, посторонней, жизни, уже не твоей, а той, которую ты теперь наблюдаешь, потому что ты чувствуешь нож, проникающий только в твое тело, а пуля из твоего револьвера... Откуда ты знаешь, чувствует ли ее проникновение тот, который не ты, даже если он выдает себя за тебя, да и какое она имеет отношение к нему? Впрочем, и к тебе самому? Ведь это не нож, продолжающий твою руку. Вот для того убийцы он был настоящей, я опять хочу сказать, подлинной ценностью, — а пуля, что она для меня? И там, то, что кажется действительным, может оказаться игрой, театром или отражением в зеркале. Я хочу сказать, что все подлинное выражается в ощущениях: можно заболеть или быть раненым или умереть — иначе как выразить боль, Людмила? Ты понимаешь, о чем я говорю? А то, о чем мы говорили с ней в тот момент, было предметом самых мучительных размышлений моей юности, и что я мог ответить ей, кроме как пережить это все наяву. Вот почему мне так захотелось поставить тот эксперимент, просто воспользоваться случаем и, наконец, доказать себе то, что я хотел доказать себе тогда, когда я был только свидетелем и когда я был так оскорблен. Я хотел отомстить за это и боюсь, что мне это удалось. Ничего — страдание очищает.
А этот эксперимент, едва начавшись, разочаровал меня: мне не удалось пережить те чувства, которые я ожидал, вообще ничего не удалось, может быть, потому, что все это уже (или еще?) не имело ко мне никакого отношения: оно было в прошлом или в будущем, но никогда не стало бы настоящим. Боюсь, что этот оставшийся навсегда соблазн слишком повлиял на мое воображение. Повторяю: «следить за собой» — ведь есть же какой-то смысл в этих словах. И всякие странные привычки, как, например, привычка говорить о себе в третьем лице, называя себя по фамилии. Могут быть и другие странности: скажем, ходить к себе в гости или звонить себе по телефону; можно вести против себя расследование или покончить самоубийством, — в общем, завести с собой какие-нибудь отношения. Ты думаешь, это от нечего делать? Нет, это в поисках выхода, Людмила.
Но тот разговор и без этого не имел никакого отношения ко мне. Подслушай я его на несколько лет раньше, я пришел бы в ужас, я был бы парализован, я бы воспринял его, как ночной кошмар, как неслыханное злодейство или обман. Не было для меня достаточно сильного слова, чтобы выразить это чувство. Осквернение? Надругательство? Нет, если бы это слово существовало, оно было бы, как молния, как удар электрическим током — оно бы могло убить. Или, может быть, это можно объяснить на каком-нибудь примере? Но это было так давно, что могло бы быть отнесено к ностальгии. Оно, как завывание ветра в ночи, когда ты слышишь его, стоя в углу сарая, прикрученный веревками к столбу, и нож упоенно-справедливого убийцы приближается к твоему горлу, и никто не услышит крика.
