Да, такие чувства я мог бы испытать при этом открытии, сделай я его на несколько лет раньше, но теперь, подслушав этот разговор, я не мог быть таким образом поражен. Только легкое разочарование с оттенком обиды коснулось меня и все. Как будто этот разговор происходил на шведском или на датском языке и дошел до меня в адаптированном переводе. Моральная его сторона не занимала меня. Позже, сделав некоторые выводы из подслушанного, я попытался ужаснуться — увы. Я не мог оскорбиться и, наверное, оттого, что я пережил это уже много лет назад, и оттого, что, решившись, я уже считал это совершенным и рассматривал настоящее как прошлое. Не знаю, однако в этом была некоторая двойственность: я понимал, что все, услышанное Людмилой, никак не относится ко мне, что все это существует или до, или после меня; я понимал, что я не только не мог бы высказать Людмиле того, что говорил ей Прокофьев, — нет, Людмила не могла бы услышать такого от меня, и слово «услышать» приобретало значение активного действия: преступления, соучастия или по крайней мере укрывательства. Это немного обижало меня: я не понимал, почему от меня нужно требовать больше, чем от других, или — почему я должен быть идеальным, когда другой может быть каким угодно. «Что же, — спросил бы я себя, — я настолько плох, что мне нужно быть героем, чтобы заслужить то, что другим дается бесплатно?». Но это была легкая ревность, небольшая обида, которую испытывает неискушенный юноша от девушки, к которой он, в общем-то, равнодушен, но которая в него влюблена и тем не менее не отдается ему, в то время как он точно знает, что она отдалась его однокласснику — «тупому, некрасивому, неостороумному и неинтересному» — и который к тому же ей совершенно не нравится.
И вот теперь Прокофьев говорил, а Людмила слушала то, что от меня просто не могло быть услышано, то, что со мной было бы просто чудовищно, но это было в будущем — я его похоронил.
Нет, она ни в коем случае не мимикрировала, моя Ассоль — здесь было что-то другое, не зависящее от нее. Однако я не собираюсь объяснять это пресловутым русским двойником — это выдумка Достоевского. Способность сосуществовать самому себе... Кому — себе? Русский человек вообще не способен существовать — несуществующее не существует. Русский человек не субъект — он объект, отражение чужого ума. Русский — оптический обман: он возникает на мгновение на пересечении оптических осей, различных точек зрения, и только в этот момент он есть.
Но, собираясь в эмиграцию, она говорила со мной о России — когда же еще о ней говорить? То есть, может быть, тогда она еще и не думала о загранице, может быть, это я случайно подбросил ей эту идею. Потом уже я сопоставил некоторые факты и подумал, что, пожалуй, я мог, сам того не желая, спровоцировать ее на такое решение, потому что при другой встрече она мне сказала, что хочет последовать совету одного человека — я тогда не понял, что и кого она имела в виду. А может быть, это был не я, потому что такие решения не принимаются по чьему-либо совету, для этого нужны более веские основания. Так или иначе, она любила Россию и все к ней относящееся: русские романы и, может быть, русские романсы, русские имена, русские поля и загадочную русскую кухню, рецепты которой все-таки пишутся по-французски. Ничего, она отлично знала и французский язык: она добросовестно изучала его в университете. Так что она вполне могла читать рецепты по-французски, но и это было красиво. Как будто солнечные зайчики прыгали на ее губах, когда она читала их. Был, правда, один случай, когда я ошибся: в тот раз она читала мне длинный пассаж с подробными описаниями процесса, а я, несмотря на то, что еще раньше читал точный перевод этого текста, чтобы не смущать ее, сделал вид, что не понял, о чем идет речь, то есть сделал вид, что неверно понял название.
— Да-да, Ассоль, — нагло подтвердил я.
— Isolt, — сказала она. — Isolt! — сказала она с таким произношением, что я почувствовал вкус шоколада во рту.
Я не знаю французского, но, повторяю, знал точный перевод, а имя собственное можно разобрать и на чужом языке: просто мне доставляло удовольствие злить ее.
