Людмила полностью

А в остальное время она любила Россию, она вообще была патриоткой и, мне кажется, вполне искренне готова была пожертвовать всем — свободой, добрым именем, любовью, Родиной, не говоря уже о собственной жизни, — ради этого выдуманного географического названия. И я настаиваю на том, что такой страны никогда не существовало, что же касается истории, то это из области мифологии, а я — извини — неверующий человек. И действительно, в древние времена Плано да Карпини, путешествуя в Тартарары, описал по пути некие диковинные места с таким странным названием. «За Волгой, — пишет он, — лежит страна Россия. Там живут люди с песьими головами». Извини меня, если я случайно исказил цитату, но в любом случае, кто поверит в эту несусветную чушь. Никогда не было и не могло быть людей с песьими головами и, уж конечно, никогда не было такой страны как Россия. И я не могу считать себя русским, Людмила. Я говорю тебе: русский — это вымышленный, придуманный и никогда не существовавший человек. Заметь, что по-английски слово English пишется с большой буквы — они-то уважают себя как нация. Не то — русские слово русский пишется с маленькой буквы, так же, впрочем, как и слово я. Наше национальное сознание таково же, как и наше самосознание вообще. И слово бог мы теперь тоже пишем с маленькой буквы. Мы неверующий, отрицающий личность, отрицающий себя народ, но в этом отрицании мы, наконец-то, обрели себя. И что тут говорить о патриотизме казенном и подлинном? Нет, Людмила, русский патриотизм может быть только казенным — и он подлинный. И это возвращение к какому-то национальному патриотизму было бы непризрением даров, это означало бы, что Революция не жертва, а убийство.

Но она любила Россию и все русское, и мои антипатриотические высказывания она, вероятно, объясняла загадочной русской душой. (Это загадка только для русских, Людмила.) А вообще, там была невероятная мешанина из Западной демократии и бердяевского христианства, но России-то, по-моему, в равной мере чужды и то, и другое. Россия страна театральная, мистериальная, площадка для аллегорических действ. При Иване Грозном опричники оперными казнями развлекали народ, но кровь при этом лилась рекой; Петр Первый нарядил дикарей в европейское платье, чтобы чувствовать себя, как в родном Саардаме; только сумасшедший Павел понимал декоративный характер России, когда устроил в государстве парад. «Русский по природе своей христианин, — как-то сказал мне один проницательный француз. — Он с особенным удовольствием наживает себе врагов, чтобы их любить». Я, конечно, воспринял это как шутку, bon mot, французское остроумие, не более, а что касается Людмилы, то не знаю, любила ли она своих врагов, но в любовнике она видела врага. Может быть потому, что она была лжива насквозь, и когда ей, как мне кажется, в этом уже не было нужды, она все равно продолжала лгать. Не знаю, зачем. Бывают случаи, когда мы продолжаем лгать, чтобы не поразить человека внезапно открывшейся правдой. Просто так, по мягкости характера, по добросердечию, потому что никто не поверит и в истине усмотрит какой-то подвох, какую-то скрытую цель. Но здесь... А может быть, как говорит Ницше, «существует невинность во лжи, служащая признаком твердой веры во что-либо»? Может быть. Думаю, она действительно верила в какую-то свою миссию, в свою особенную роль: это было видно по тому театральному жесту с которым она объявила о готовности сделать признание. В том-то и дело: она, вероятно, рассчитывала на какие-то особые условия, но и старательно подготовила их. И вдруг все, что было так продумано, так срежиссировано и обставлено — башня, карта никогда не существовавшей страны во весь стол, красное, как кровь, вино, — все это грубо нарушилось. Это было, как пощечина, как матерное ругательство, адресованное маленькой девочке, как убийство ребенка. Но я не виноват в этом, клянусь. Это просто случайность, Людмила. И все же это была моя первая любовь, может быть, даже единственная. И если бы я решился и раскрыл ее тебе, то раскрыл бы как священную тайну, где даже грубость и непристойность прозвучали бы самыми нежными словами.