«По отношению к женщине, например, наименее притязательный довольствуется правом располагать ее телом и удовлетворением полового чувства и считает это достаточным знаком обладания ею; другой, наделенный более требовательной и недоверчивой жаждой обладания, считает подобное владение сомнительным, кажущимся и желает более тонких доказательств; прежде всего, он желает знать, только ли женщина отдается ему, или же она готова бросить ради него все, что имеет или чем дорожит. Только тогда он считает, что владеет ею. Третий, — (но до этого просто не дошло, Людмила), — третий, наконец, не останавливается и на этом в своей недоверчивости к жажде обладания. Если женщина всем жертвует для него, он задает себе вопрос, действительно ли она это делает для него, каков он есть, или для миража, который она создала себе вместо него: чтобы чувствовать себя любимым, он хочет, чтобы она знала его до последних глубин его души, он имеет смелость дать разгадать себя. И только, если она не обманывается в нем, если она любит его за сокровенные уголки его души, за его скрытую ненасытность, так же сильно, как за доброту, терпение и ум, только тогда он чувствует себя полным обладателем своей возлюбленной».
Так о каких же глубинах, о каких сокровенных уголках души может идти речь, если ты вообще ничем не пожелала пожертвовать для меня? Только твое тело, Людмила, тело, которое ты отдала на поругание, даже не спросив, хочу ли я надругаться над ним.
Но, в конце концов, не в этом дело, и я говорил тебе о памяти, которая и среди них позволяет мне остаться одному. Да, это правда, она обманывает меня, задерживая в тех моментах, которые давно и безвозвратно ушли. Это так, и я не отрекаюсь от этого, но она сохранила для меня мою жизнь, как одну непрерывную ленту, на которой даже сны и галлюцинации заняли свое место в общей реальной непрерывности. Она сохраняет для меня меня самого в каждую секунду моего бытия, и пусть она искажает мое представление о времени, которого, впрочем, все равно не существует, пусть она замкнется в кольцо, даже в кольцо Мёбиуса — это не важно, — она единственное спасение, единственный порядок, единственная гарантия от безумия, того — ты помнишь? — у групп, партий, народов, эпох... потому что она позволяет мне остаться одному.
Но вот вопрос: так ли уж удалось мне сохранить свое одиночество? Не следовало ли мне исключить из моей памяти будущее, чтобы он сохранилось? Ведь я говорил тебе, что ненавижу всех, кого встречаю на своем пути, и если я вступаю хотя бы в такие отношения с ними, так ли я одинок? Мои враги — они всегда со мной. Как-то в разговоре с одним культурным французом, гошистом и преподавателем Загадочной Русской Души в Новой Сорбонне, я услышал довольно остроумное замечание об этом феномене:
«Русский по природе своей христианин: он с особенным удовольствием наживает себе врагов, чтобы любить их».
И боюсь, что это не просто французское остроумие, потому что если мы включаем в свою память наших врагов, если мы бережем и пестуем свою ненависть к ним, то не значит ли это, что мы позволяем им создавать нас? Тогда, значит, и Зверь, и Кипила стали для меня святыней, ведь я храню их в памяти рядом с тобой. И теперь, возвращаясь к тому моменту, когда я стоял над оврагом с наганом в руке, я думаю, что, отложив казнь, я поставил будущее на пути настоящего; пожертвовав возмездием ради правосудия, я не Кипилу, я себя отдал в руки закона, того, который только суров.
