Узкий бульвар посредине улицы упирался одним своим концом в старинное полукруглое здание вроде манежа с обширной колоннадой, огибающей его по всей окружности. Он был разделен на две части голубым пластиковым строением, в котором из двух широких окон торговали лимонадом, сухим вином и горячими сосисками на картонных тарелках. В одну сторону от этого павильона почти до конца бульвара были расставлены столики с приделанными к ним круглыми, металлическими, крашеными табуретами; за павильоном был просто бульвар со скамейками.
Стоя под деревом, я выкурил сигарету и пригляделся к публике, населяющей летнее кафе. В этот час здесь было еще не много народу, как это бывает часам к девяти, и художник сидел за отдельным столиком, спокойный и отчужденный, и, вероятно, эта его отчужденность охраняла его от подвыпивших любителей пообщаться. Перед ним на влажном, видимо, только что вытертом столике, стояли два стакана белого вина, наверное, один для меня. Увидев меня, Иверцев встал и жестом пригласил меня сесть. Я сел, положил на стол сигареты, предложил ему закурить. Он не отказался. Я начал было извиняться за то, что надоедаю ему своими проблемами, но он сразу прервал меня.
— Не надо, — сказал он, — не будем об этом. Я знаю, что вам нужно. Людмила? Сейчас я знаю не больше вашего.
— Но может быть, что-нибудь другое, — сказал я. — Если сложить...
— Может быть, — сказал Иверцев. — Я вчера не хотел вам ничего говорить, но сегодня...
Я попробовал вино — оно оказалось хорошим.
— Что-нибудь изменилось? — спросил я.
— Изменилось, — сказал Иверцев. — Я узнал, что она похищена.
— Я это знаю, — сказал я.
— Почему вы ее разыскиваете?
— По причинам личного свойства, — сказал я.
— Но она замужем, — возразил Иверцев.
— Кто он, — спросил я, — и почему он ее не ищет?
— Он ищет, — сказал Иверцев, — как может. Но он должен быть осторожен. Его в любой момент могут выдворить из страны. Он иностранный гражданин, швед.
— Вы с ним говорили?
— Я с ним не знаком, — ответил Иверцев.
— Вчера вы говорили другое.
— Вчера я не знал, кто вы, — сказа Иверцев.
— А сегодня знаете?
— Во всяком случае, я знаю, что кто-то очень не хочет, чтобы вы нашли Людмилу.
— Вы думаете, это власти? Думаете, не хотят выпустить ее из страны?
— Не думаю, — сказал Иверцев. — Впрочем, не знаю. Все может быть. Мне сегодня звонили и угрожали. Я понял, что это из-за вас. Оба они говорили измененными голосами.
Я поперхнулся вином.
— Оба? Когда звонили? — спросил я.
— Первый раз днем, где-то около полудня, а потом еще раз, часа полтора назад.
— Что говорили? — спросил я.
— Примерно одно и то же: угрожали, советовали «не рыпаться». Я понял, что это связано с вашим визитом ко мне. И с Людмилой, — добавил он, — с вашим интересом к Людмиле.
— Почему вы так решили? — спросил я.
— Они говорили о вас.
— Что именно?
— В первый раз мне сказали «не рыпаться», сказали, что вчера ко мне заходил какой-то фрайер и чтоб я держал язык за зубами. Но я не знал, что они имели в виду. Впрочем, я догадался, что дело касается Людмилы, поскольку вы ей интересовались. Догадался даже, что с ней не все в порядке. Тогда решил проверить.
— Так. А что говорили во второй раз?
— Да, в общем, то же самое: опять «не рыпаться», заниматься своими делами и не сходить с ума. Предупредили, чтобы я с вами не связывался.
— А как они меня при этом называли? — поинтересовался я.
— Никак, — ответил Иверцев. — Просто описали. Потом, правда, в конце разговора обозвали... — Иверцев замялся.
— Ничего, — сказал я, — это не важно. Когда я до них доберусь, они будут меня называть как-нибудь иначе. А что вы им ответили? — спросил я.
— О чем?
— Ну, они, наверное, спрашивали, что мне нужно.
— Я сказал, что вы интересуетесь живописью.
— Так. А они?
— Этот, что звонил позже, сказал, что когда человек интересуется живописью, он идет на выставку, а не шляется по мастерским. Еще сказал, что он знает, чем вы на самом деле интересуетесь.
«Кажется, здесь горячо, — подумал я, — кажется, я кому-то наступаю на пятки. Похоже, дело вообще касается художников. Интересно, каким образом?»
— Ну и что вы ответили этому типу насчет мастерских?
— Сказал, чтоб не совал нос не в свое дело. Сказал, что не испугался его приятеля и что он тоже не страшней.
— Так. А что он вам ответил?
— Вот-вот, — оживился Иверцев. — Это интересно: он как будто удивился. Он спросил, о каком приятеле я говорю. Я сказал, о каком.
— А он?
— Он сказал, чтоб я не пудрил ему мозги. Сказал, что никто мне не звонил. Я думаю, они просто недостаточно хорошо согласовали свои действия. Потом он сказал, что они с приятелем серьезные люди и не угрожают такими пустяками, как, например, «начистить портрет». Не очень верится, — сказал Иверцев. — Наверное, все-таки преувеличивает.
— Боюсь, что нет, — сказал я. Я глотнул вина. Оно показалось мне уже не таким приятным, как сначала — то ли оно уже согрелось...
Я взял из пластмассового стаканчика салфетку и написал свой телефон.
— Как вы думаете, почему они не ограничились одним звонком? — спросил я, хотя и сам знал, почему.
