Я закрыл дверь ногой и, не зажигая света, прошел в комнату. Светало. Я включил настольную лампу и посмотрел на часы. Было ровно три. Перед утром жара немного сошла, опустилась ниже. Я сунул руки в карманы и покачался у окна, не глядя на ангела. За стеной, в ванной в трубах ровно шумела вода. Я повернулся, подошел к шкафу, взял с полки пачку сигарет. Положил ее на радиоприемник, сел на диван. Откинулся, вытянул ноги. Все мое тело ныло от усталости. Утреннее пробуждение у Людмилы, телефонный разговор, слежка за Иверцевым, встреча с ним в кафе — после убийства все казалось мне далеким и нереальным. И так же нереально, как из другого мира, прозвучал из прихожей телефонный звонок. Я встал, вышел, снял трубку. Стоял, слушая молчание на том конце.
— Это ты? — грустно сказала Людмила.
— Я.
— Здравствуй, — сказала она и запнулась.
— Добрый вечер. То есть уже утро, — сказал я.
— Ты недавно вернулся? — сказала она.
— С четверть часа назад.
— А почему ты не приехал ко мне?
— Не смог, — сказал я. — Внезапно возникли дела.
— И не позвонил, — сказала она.
Я молчал.
— Я звонила тебе, — сказала Людмила, — но не застала.
— Да, я же говорю, меня не было.
— Ты на меня сердишься? — спросила она.
— А есть, за что?
— Нет, — неуверенно сказала она, — не думаю. Просто мне показалось, что ты сердишься.
— Нет, — сказал я, — не сержусь, поскольку не за что. Впрочем, если бы и было за что...
— Как-то странно ты говоришь, — сказала она.
— Странно?
— Почему ты говоришь, Что если бы и было?..
— Какое я имею право за что-то сердиться на тебя? — возразил я.
— Ты! — воскликнула она. — Ты имеешь право.
— Как хочешь, — сказал я.
— Странно...
Я молчал.
— Мы увидимся завтра? — спросила она.
— Завтра? Когда?
— Наверное, вечером, — сказала она. — Днем у меня похороны.
— Похороны? Какие похороны? Ах!..
— Да, — сказала она, — завтра похороны.
«Да, конечно, — подумал я. — Конечно, это должно было протянуться. Экспертиза...»
— Почему ты молчишь? — спросила она.
— А что тут скажешь.
Она помолчала, видимо, ей не хотелось вешать трубку.
— У тебя закрыта дверь? — спросил я.
— Да, — сказала она, и по ее голосу было видно, что ей приятно, что я об этом спросил.
— Еще закрой окно на кухне, — сказал я, — и форточку тоже. Днем окно на кухне было открыто, — я улыбнулся.
— Ты думаешь? — озабоченно спросила она.
— Нет, не думаю, — сказал я, — просто закрой.
Она молчала. Я почувствовал какую-то нерешительность в этом молчании.
— Ты хочешь мне что-то сказать? — спросил я.
— Я не знаю, — неуверенно сказала она. — Здесь что-то произошло.
— Да?
— Был какой-то шум в переулке. Милиция, люди...
— Да, — сказал я, — кого-то задавило.
— Ты знаешь? Ты был там?
— Да, — сказал я, — я был свидетелем.
— Это...
— Скорая помощь сбила человека. Не принимай близко к сердцу. Я случайно оказался там. Да, слушай, — сказал я. — Если следователь будет спрашивать тебя обо мне, скажи, что я был у тебя от девяти до двенадцати. Тебя не смущает моя просьба?
— Ты как-нибудь связан с этим?
— Я шел к тебе, — сказал я, — а следователю сказал, что от тебя. Только и всего.
— А-а — протянула она. — Хорошо, я скажу.
— Если спросит, — сказал я.
— Да.
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи! Мне очень грустно, что ты не пришел.
Я остался стоять, держа трубку на весу и слушая еле различимые гудки.
Мне почему-то тоже было грустно. И было грустно, что я оставил ее одну. Но на сегодня было уже достаточно событий и больше, по-моему, ничего не должно было случиться. После всех сегодняшних хлопот у меня не оставалось сил даже принять душ. Чувствуя собственную тяжесть, я пластом лежал на диване, и мне потребовалось сделать усилие, чтобы закрыть глаза. Назавтра предстоял день не менее насыщенный, чем сегодня, но я надеялся, что он обойдется без новых убийств. Я вспомнил валявшуюся на булыжнике кепку — кровь и мозг — и, несмотря на жару, почувствовал озноб. «Уазик» достаточно тяжелая машина — она вполне могла бы расплющить и двоих. Это были решительные люди.
«Слишком решительные, — подумал я, — и в этом есть что-то неестественное — ведь здесь не Чикаго. Нет, видно, очень уж горячо, и, вероятно, у них на совести дела посерьезнее этих двух убийств. Но неужели скромный человек и отрешенный от мира художник знает так много, что они готовы крушить все и вся. И почему в этом случае не его? А что, если его? Утром они еще рассчитывали припугнуть меня. Теперь они могут взяться и за него: убрать его. Нужно предупредить следователя, — подумал я, — а заодно попытаться через него навести справки об этом Тетерине — может быть, здесь собака зарыта.
