— Так и сообщи, — сказал следователь своему спутнику, — рожа зверская, что-то вроде гориллы. Верхняя часть одежды светлая. Действуй.
Помощник ушел. Я предположил, что следователь будет допрашивать нас обоих и на всякий случай выступил вперед. Я сказал, что Прокофьев тоже может быть свидетелем, что он зашел сюда, чтобы найти меня как раз тогда, когда я выяснял отношения с этим типом, так что он видел нашу драку со стороны. Следователь с досадливой улыбкой посмотрел на меня, но ничего не сказал, а повернулся к участковому и, показав рукой на нож, спросил:
— А это что?
— Найдено здесь, — сказал участковый, — вот на этом месте, — он показал рукояткой ножа. — По словам вот... вашего сотрудника, — он показал на меня, — принадлежал убитому, — он протянул нож следователю.
Следователь осторожно, двумя пальцами взял нож за лезвие, посмотрел на него.
— Он что, напал на вас? — спросил он меня.
— Ну, можно считать, что напал, — сказал я, — хотя, вообще-то я первый его ударил.
— Хорошо, — сказал следователь. — Вы можете поехать со мной, дать показания? — обратился он к добровольцу. — Вас потом отвезут обратно.
Доброволец с преувеличенной готовностью согласился.
Мы вышли в переулок. Там, рядом с ПМГ стояла «волга» следователя и чуть подальше машина ГАИ. Вокруг трупа хлопотали эксперты, человек пятнадцать зевак, собравшись группками по три, по четыре человека, вполголоса делились впечатлениями. К следователю подошел какой-то сотрудник с чемоданчиком, и тот отдал ему нож. Отблеск вспышки на мгновение упал на лицо Прокофьева, и он показался мне таким же неподвижным, как труп.
— Садитесь в машину, — сказал следователь.
Он открыл для свидетеля переднюю дверцу, и тот, чувствуя себя неловко от оказанной ему чести, занял «почетное» место, а мы с Прокофьевым устроились на заднем сиденье. Следователь еще что-то кому-то сказал, обошел «волгу» спереди и сел за руль. Тронулись, выехали на площадь, где, несмотря на поздний час, перед ярко освещенным фасадом вокзала было еще много народу — никто из них ничего не знал. Проехали мимо стоянки такси, мимо закрытого гастронома и выехали на набережную. Прокофьев достал сигареты, мы закурили. Я посмотрел на часы — был час ночи.
— Ого! — сказал Прокофьев. — Это было вчера.
У парапета, через каждые десять метров стояли в обнимку жадные парочки: черное с розовым... и еще черное с розовым. Какая-то девица в розовом и прозрачном подняла руку, но мы не остановились. Поехали по мосту. Прокофьев, откинувшись на сиденье, любовался обширным пейзажем с розовой полоской не то заката, не то восхода, вдруг повернул ко мне голову и сказал:
— Терпеть не могу белых ночей, а ты?
— Да, — сказал я. — Как в сыворотке плаваешь.
Машина переехала через трамвайные рельсы, развернулась и остановилась у подъезда. Мы вышли, и внизу следователь попросил дежурного прислать к нему кого-то. Мы поднялись по лестнице, прошли по коридору до двери его кабинета, напротив которой вдоль стены стоял ряд сколоченных между собой стульев, здесь он предложил нам сесть. В конце коридора появился милиционер. Следователь подождал, пока он подойдет, и тогда попросил свидетеля пройти в кабинет. Задержавшись в дверях, он показал на нас рукой и сказал милиционеру:
— Посмотри, чтоб эти двое не разговаривали между собой.
Прокофьев посмотрел на меня, улыбнулся. Я пожал плечами, достал сигареты. Протянул пачку Прокофьеву, потом милиционеру. Молча курили, ждали. Следователь недолго держал у себя свидетеля: тому, собственно, и нечего было рассказывать. Через пятнадцать минут он появился в дверях, важный и гордый от сознания выполненного долга. Следователь выглянул из-за двери. Протянув руку с ключами, сказал милиционеру:
— Возьми мою машину, отвези гражданина домой и приезжай обратно.
Сержант со свидетелем пошли по коридору, а следователь повернул лицо к Прокофьеву и сказал:
— Заходите.
Прокофьев встал, подошел к двери, ободряюще посмотрел на меня и скрылся в кабинете. Я остался сидеть один. Я устал, ни думать, ни курить мне не хотелось. Я встал, потянулся, прошелся вперед-назад по коридору, вернулся на место, сел.
