— Я устроила ему место, — сказала она. — Лечение. Вы не представляете, как это трудно. Можно устроить человека на Пряжку или в Скворцова-Степанова, при известной настойчивости можно и в Военно-медицинскую Академию, даже в институт имени Бехтерева, хотя нужно было бы просто отправить его на ту же Пряжку, — она глубоко затянулась. — Да что говорить, — сказала она. — После того, как я сделала невозможное, устроила лучшее, что могла, что вообще можно устроить... Мягкое лечение и прекрасный уход, отдельная палата — та же мастерская — и возможность писать. Что еще? — она смяла в пепельнице сигарету и большими шагами заходила по комнате. — И после этого он вдруг отказывается лечиться. Он заявляет, что, скорее, отправится в тюрьму. Он обвиняет меня в том, что я заманиваю его в ловушку, что хочу избавиться от него, засадив в сумасшедший дом. После этого он разыгрывает сцену великодушного отречения: он говорит, что понимает, какая он для меня обуза, что он не хочет мешать мне в личной жизни, и уходит к себе в мастерскую. Это после того, как я разошлась с мужем из-за него: из-за того, что они не поладили между собой. Я вполне могу понять моего бывшего мужа — трудно выдержать такого позера кому-нибудь кроме родной сестры, — она, тяжело дыша, замолчала.
— Ваш муж тоже музыкант? — спросил я.
— Бывший муж, — поправила она. — Да, музыкант. Мы до сих пор играем в одном оркестре.
— А какие наркотики употребляет ваш брат? — спросил я.
— Это... Я не знаю. Он что-то курит.
— Гашиш, план, трава, анаша, дурь?
— Что-то из этого, что вы назвали, — сказала она, — вот это...
— Это все одно и то же, — сказал я, — синонимы.
— Скажите, он попал в какую-нибудь историю? — спросила она.
— Нет, — сказал я, — не думаю. Просто может что-нибудь знать. Ведь где-то же он берет эту гадость.
— У него могут быть неприятности из-за того, что он это употребляет?
— Ничего серьезного, — сказал я. — Если он не распространяет наркотики, самая строгая мера — принудительное лечение. Но я не советую вам устраивать такие вещи: во-первых, принудительное лечение никогда никому не помогало, а во-вторых, это окончательно убедит его в вашей злонамеренности.
— О, конечно, — даже возмутилась она. — Но вы... Вы не...
— Я не милиционер, если вы это имели в виду, и я не собираюсь впутывать его ни в какие истории — мне только нужно кое-что у него узнать. Кстати, — сказал я, — вы не знаете, он не был как-нибудь связан с девушкой по имени Людмила?
— Людмила, — повторила она. — Ммм... Нет, я не помню, чтобы кто-нибудь называл это имя. Ему иногда звонили женщины, просили передать... Людмила? Нет, ни одной Людмилы.
— Хорошо, — сказал я вставая. — Ваш телефон у меня есть. Я поговорю с ним. Может быть — чем черт не шутит — мне удастся убедить его лечиться. Я вам позвоню.
— Будьте добры, — сказала она. — Меня зовут Ольга. А вас как?
— Роберт, — сказал я, — Роберт Прокофьев.
Сам не знаю, зачем я ей это сказал.
