Он сидел посреди комнаты, перед столом, устроенным из какого-то ящика и планшета, покрытого чистым листом бумаги, на котором кроме пепельницы и пачки «Беломора», ничего не было. Сидел, откинувшись в высоком золоченом кресле рококо, у которого вместо одной из передних ножек была подложена пара кирпичей, но обивка, судя по рисунку и состоянию, была настоящей. Я понял, кого мне напоминала его сестра, но она была женщиной, да и ее прическа мешала увидеть сходство с известным портретом. Теперь же передо мной сидел Вильгельм Второй герцог Оранский с портрета работы Ван-Дэйка, прямой, величественный, невероятно красивый, правда, похудевший и очень бледный, лишенный нежной женственности того юноши, его горделивого и победного выражения. Но были те же прекрасные каштановые волосы вокруг тонкого лица, та же чуть оттопыренная нижняя губа и глаза той же глубины под высокими темными бровями.
— Простите, я не встаю, — сказал он, но ничем этого не объяснил, а только приподнял тонкую бледную кисть с подлокотника. — Садитесь.
Я взял свободный стул, переставил его, сел напротив Вишнякова.
«Странно, — подумал я, — такое чистое лицо. Ни пигментных пятен, вообще никаких следов. Если он курит эту дрянь...»
— Можно курить? — спросил я, доставая сигареты.
Художник промычал что-то, видимо, выражающее разрешение, и тоже протянул руку к своему «Беломору». Он двигался плавно и осторожно, как с похмелья.
— Я коллекционер, — сказал я.
Он, как будто, не сразу понял.
— Коллекционер, — повторил он с сомнением. — Да. Вы что, собираете картины?
— Ну, по мере возможности, — сказал я.
— Да, а зачем? — спросил он.
Я немного удивился.
— Ну, собираю, — сказал я. — Люблю живопись.
— Живопись, — повторил он. — Он любит живопись. Ха-ха, — засмеялся он куда-то в сторону. — У нас много общего, — сказал он, — мы оба любим живопись. А художников вы тоже любите? — спросил он.
Я пожал плечами.
— А я не люблю коллекционеров, — сказал он с неприятной улыбкой.
— Наверное, поэтому у вас накопилось столько картин, — сказал я. — Вы, очевидно, не продаете?
— Почему? Продаю, если покупают, — он опять коротко засмеялся. — Только вот не покупают. Вы не скажете, почему?
— Почему? — спросил я.
— Потому, что коллекционеры кретины, не в обиду вам будь сказано. Потому, что они покупают только то, что уже тысячу раз видели. Они трупоеды, и ценности для них установлены полвека назад. Они хотят выгодно вкладывать свои паршивые денежки и при этом без риска.
Он говорил это лениво, без всякого запала, как будто не учитывая того, кто его слушает, и не показывая вида, что хочет оскорбить. У меня создалось впечатление, что он ждет моей реакции, но я не знал, на какой эффект он рассчитывает, и поэтому не торопился.
— А не рисковать они не могут, — сказал он, — потому что они... — он задумался. — Опять же потому, что они кретины.
Я засмеялся.
— Они необразованны, — сказал он, — они никогда не знают, что художник нарисовал.
— Не знают, — подтвердил я.
— Никогда, — сказал он.
— Никогда, — подтвердил я.
— Знаете что? — сказал он.
— Знаю, — сказал я.
— Что? — спросил он.
— Давайте посмеемся над ними, — сказал я.
Вишняков с любопытством посмотрел на меня. Потом он откинулся в кресле и истерически расхохотался. Я для компании посмеялся вместе с ним. Наконец он кончил смеяться и посмотрел на меня с некоторым состраданием.
— Нет, — сказал я, — в отличие от других коллекционеров, я не обидчив. В остальном я такой же, как они: я туп, невежественней и вдобавок я не куплю у вас картину.
— Я не навязываюсь, — сказал он.
— И правильно делаете, — сказал я, — потому что я все равно не куплю.
— Вы занятный тип, — сказал Вишняков, — если не прикидываетесь.
— Я не прикидываюсь, — сказал я, — я в самом деле занятный тип.
Вишняков поднял голову, посмотрел через мое плечо. Он кивнул.
— Давай, — сказал он через мое плечо. — Он говорит, что он занятный тип.
Он посмотрел на меня, усмехнулся и стал закатывать рукав полосатой рубашки. Его рука до самого сгиба была покрыта мелкими точками уколов, но не так часто, как у Стешина, и без кровоподтеков. Он еще раз усмехнулся. Из-за моей спины бесшумно появилась девушка, поставила белую кастрюльку и ушла.
— Что она там приготовила? — с интересом сказал Вишняков и, приподняв крышку, понюхал. — М-м-м, — выпрямившись сказал он, как от очень вкусного запаха. — Умеет.
