Лестница была крутой и очень длинной, и каждый раз, взойдя на нечетный этаж, я видел сухую пыль на своих башмаках, потому что каждое окно выходило на два этажа, и верхняя часть доходила мне снизу до пояса. Подвижная тень моих ног падала на каменную площадку, достигая третьей, четвертой ступени пролета, исчезала и через секунду, появлялась, как в освещенных дверях, в светлом прямоугольнике на стене и пропадала там, — я поднимался к следующему окну. Мастерская была на последнем, седьмом этаже, если считать по лестнице, а вообще на крыше, в мансарде — так объяснила мне сестра художника. Напротив находилась окованная железом дверь чердака: она была окрашена в коричневый цвет и казалась ржавой. На темно-зеленой стене было каким-то острым предметом нацарапано: «Валя заходи Надя», а дверь художника была когда-то обита черным дерматином, но теперь дерматин был в глубоких царапинах и прорехах, из которых торчали стружки и грязный ватин. Рядом, на расщепленном косяке — видимо, художник часто забывал дома или терял ключ, и тогда дверь взламывали — болтался на тонком проводке деревянный кружочек от кнопки звонка. Я постучал кулаком в дверь, но обивка смягчала удары, и я на всякий случай несколько раз ударил ногой. Через полминуты за дверью послышались какие-то довольно громкие, но неясные звуки, и я отступил на шаг перед открывающейся дверью. Открывшая мне девушка, придерживая дверь за пуговку французского замка, наклонилась сверху — за дверью были еще две ступеньки. Продолжая придерживать, она посторонилась, распласталась по стене — кивнула мне, чтобы я прошел. Это было хорошенькое, но с виду очень утомленное и болезненное существо с востреньким личиком и тусклыми, серыми волосами. Она была в белых, грязных слаксах и полосатой маечке, под которой ничего больше не было, судя по тому, как тяжело ходила ее большая и вялая грудь, а вообще она была очень худа, особенно лицом, на котором, несмотря на ее молодость — года двадцать два, не больше, — уже были резко обозначены специфические складки у рта, и уголки тяжелых век были опущены вниз у висков. Я поднялся по двум ступенькам и остановился в маленькой прихожей, пока она закрывала дверь. Не говоря ни слова, она показала мне, чтобы я проходил, и сама пошла за мной через длинную, узкую кухню с кирпичной плитой, оставшейся от прежних времен, потому что теперь рядом с ней помещалась другая плита, газовая, на которой в белой эмалированной кастрюльке что-то кипело. Мы прошли до узкой, белой, перекошенной двери, она открыла ее и, пройдя еще один маленький коридорчик, оказались в огромной, сплошь увешанной и уставленной картинами комнате. Они были везде: большие, маленькие и средние, совсем свежие и покрытые пылью, законченные и брошенные или отложенные по каким-то причинам, на холсте или на кусках картона, некоторые в рамах, большинство без рам, впрочем, были и пустые рамы, — но картины были везде. Они высовывались из-за голландской печки, были составлены пачкой у стены, и на шкафу пылилась стопка холстов. Кроме того две неоконченные работы стояли на мольбертах и еще две на стульях, прислоненные к спинкам, а в глубокой нише, по обе стороны большого трехстворчатого окна стояли две огромные папки, наверное с рисунками и акварелями. В одном углу комнаты стояла непонятная мне машина с фантастическим колесом, и она была с двух сторон заставлена картинами — в общем, типичное богемное логово с перепачканным красками полом, консервными банками, полными окурков и грудой пустых бутылок из-под гаванского рома.
Однако все это не казалось мне обычным артистическим беспорядком. Может быть, я заранее был предубежден, но во всем этом мне казалось какое-то запустение, увядание и растущее безразличие хозяина, когда предметы перестают возвращаться на свои места и оседают, где попало. Разные бывают характеры, но мне казалось, что в такой обстановке работать невозможно. Тем не менее, художник, работал — это было видно по совсем свежим, невысохшим холстам, по раскрытому этюднику с палитрой, которую явно, если не сегодня, то вчера использовали. На крышке старого пианино, почему-то стоявшего на некотором расстоянии от стены, не было пыли — вероятно, кто-то здесь довольно часто или, во всяком случае, недавно на нем играл. Я предположил, что играл художник: наверное, он в свое время, как и сестра, учился музыке.
