— Да, так лучше, — сказал я.
Я взял со столика Грина, отодвинул конверт, прочел вслух:
«Меня интересует имя молодой девушки в косынке, в платье с розовыми цветочками, темно-русой и невысокой в возрасте от семнадцати до двадцати лет. Я встретил ее неподалеку отсюда. Как ее имя?»
— Она, оказывается, была темной шатенкой, — сказал я. — Почему-то все считают ее блондинкой. Я и сам удивился, когда это прочел. Да вот и у тебя она блондинка, — я посмотрел на акварельки.
— Это я писала, когда была на Юге, — сказала Людмила (она немного смутилась). — В этом возрасте, наверное, все чувствуют себя Ассолью. Все девушки.
— Нет, — сказал я, — наверное, не все. А стихи ты тоже писала?
— Писала, — сказала она. — Хочешь, чтоб я прочла?
— Да, — сказал я. — Прочти.
— Нет, — сказала она, — не буду. Лучше что-нибудь другое. Хочешь, прочту что-нибудь по-французски?
— Хочу, — сказал я.
— Ты понимаешь?
— Нет, — сказал я. — Все равно.
— Хорошо, — сказала она. — По-французски. По-старофранцузски, раз уж все равно.
Я сидел, откинувшись на спинку дивана. Она, подавшись вперед, приникла ко мне щекой повыше груди и негромко, монотонно заворковала:
Le nan, la belte’ La rein,
Nota Tristrans en la meschine,
Pur le nan prendre ne la volt
Ne pur belte’, ne Fust Ysolt
Ne fust Ysolt apelee
Ja Tristran ne la oust amee
Se la belte Ysolt n’oüst
Tristrans ammer ne la poüst;
Pur le nan e pur la belte’
Que Tristrans i ad trove’...
Она подняла голову. Сверху я увидел ее темные, глядящие из-под бровей глаза. Она, прильнув ко мне, держась за мое плечо, смотрела.
— Что это? — спросил я.
— Thomas, — сказала она, — «Tristrans et Ysolt».
— Да, Ассоль, — серьезно подтвердил я.
— Ysolt, — сказала она страдальчески, но с таким произношением, что я почувствовал привкус шоколада во рту.
— Я пошутил, — сказал я. — Ysolt, как это красиво звучит по-французски.
«Многое красиво звучит по-французски, — подумал я, — а перевести, получится какая-нибудь пошлость, а то и непристойность. Недаром же она остановилась и не прочла еще две строки. — Да, французский язык...» — дело в том, что я случайно знал перевод.
— О чем ты задумался? — спросила Людмила.
— О, Париж! — сказал я.
— Ты несносен, — сказала Людмила.
— Нет, серьезно, — сказал я, делая вид, что говорю несерьезно. — Париж, Франция, рыцарство, воспитание чувств — все это невозможно по-русски: у нас просто нет таких слов. Нет и не было. А теперь, пожалуй, уже и не будет, — добавил я. — Ну а если какая-нибудь романтическая особа тоскует об этом... Знаешь, я бы советовал ей выйти за француза или за англичанина — здесь любой сойдет за Артура Грэя — и лететь отсюда на всех алых парусах.
— А те, кто останется? — спросила Людмила.
— Никого не останется.
— А Родина?
— Родина русского — Париж.
— Париж? — повторила Людмила так, как будто она погибала с этим словом.
— Париж, — сказал я. — Там, правда, тоже теперь не Тома. Люди заняты делом, работают, торгуют, даже воруют, но они сохранили от древности свой язык, на котором слова «имя», «красота» и «желание» не звучат ругательством. Ни в каком контексте, — добавил я, имея в виду не прочитанные ею строки. — Им есть, что помнить и хранить. У них действительно есть Родина и История, а у нас... У нас только «камни Европы».
— Да, конечно, я помню, «камни Европы»... Ты прав, — печально сказала Людмила.
— Прав, — сказал я. — Гоголь, Достоевский, Салтыков-Щедрин, не брать же в расчет таких патриотов, как Солоухин.
— А Пушкин? — наивно и жалобно спросила Людмила.
— Пушкин, — сказал я, — Тома... «Тристан и Людмила», «преданья старины глубокой». Ты думаешь, русской? Французской старины, — сказал я.
— Ты смеешься, — чуть не со слезами сказала Людмила, но она знала, что я не смеюсь.
— Нет, — сказал я. — Просто у нас нет старины, нет прошлого, у нас никогда ничего не было.
— Не было?
— Не было, — сказал я.
— Ничего?
— Ничего.
— Ты не веришь в Россию? — печально спросила Людмила.
— Почему же, — сказал я. — Не верю в историю. А Россия... Нет, я допускаю такую возможность.
— Только допускаешь?
— И этого много, но чтобы сделать тебе приятное...
— Мне жалко тебя, — вполне искренне сказала Людмила.
Вот женщины. Она согласилась со всеми посылками, а вывод...
— Ты тоже мне очень симпатична, — сказал я.
Я наклонился и поцеловал ее светлый затылок. Я опять почувствовал от ее волос тот слабый запах, но на этот раз я узнал его: пахло ладаном.
— Пахнет ладаном, — сказал я.
— Это от меня, — сказала Людмила. — Я была в церкви.
— В церкви.
— Я заказывала панихиду, — сказала она.
— Хм... Да. А что, он верил в Бога?
— Верил.
— Странно. Никогда б не подумал.
— Это то, что он был наркоманом?
— Да, все это...
— Тем не менее, — сказала она.
— А ты тоже веришь в Бога? — спросил я.
— Я грешница, — сказал Людмила.
— Значит, веришь, — вздохнул я. — Ну что ж, свобода совести, свобода вероисповедания.
— А ты не веришь?
Я пожал плечами.
— А почему? — спросила Людмила, как будто спрашивала не меня.
— Бога нет, — сказал я.
— Нет?
— Нет. Во всяком случае, здесь. У нас его нет.
— А где? — с обидой спросила она. — В Париже?
