— Ну что ж (чнож), — сказал я мерзким голосом, — скажу поточнее, чтоб потом не обижался, что тебя не предупреждали. Вчера к тебе заходил один любопытный. Ну, такой, в светло-сером костюме. Так вот хорошо бы, чтоб он больше не заходил. Ну, а если зайдет, не болтай лишнего. Говори об искусстве.
Иверцев попытался еще что-то спросить, но я, сообщив ему о смерти Стешина, которого он, может быть, и не знал, пообещал ему такой же конец и повесил трубку. Я вышел из будки. Во рту было противно, как после долгой матерщины.
— Неуязвим, — повторил доктор за мной, и мне показалась печаль в его голосе. Мне показалось, что доктор опечален оттого, что Иверцев недоступен, непонятен ему.
Тут я почувствовал некоторый перевес. Что-то мне вспомнилось. Кажется, какой-то маленький и тщедушный толстовский офицер, стоявший в Бородинском сражении со своей батареей насмерть и даже на минуту не задумавшийся об отступлении. Да, как тот офицер, он со своей простодушной храбростью был неуязвим.
Однако Тетерин, я понимал, что доктор рассматривал его как свою собственность и, возможно, даже готов был посадить художника на цепь, и, конечно, речи не могло быть о том, чтобы его побеспокоить. Следователь же не знал о его увлечении, а художники для него вообще были все на одно лицо, и на их впечатлительность и, возможно, повышенную возбудимость ему было глубоко наплевать. Но я подумал, что, может быть, мне доктор это позволит: в конце концов, дело касалось его самого — ведь именно у него пытались похитить лекарство. Может быть, выйдет. Я не был в этом уверен, сказал только, что я работаю на доктора и постараюсь его убедить.
Но, собственно, речь не об этом, и от Тетерина, когда я наконец увидел его, мне ничего добиться не удалось кроме совершенно невразумительного бреда, хотя и этот бред коснулся как-то того, голубого, но не берета, и об этом не стоит вспоминать. Замечателен сам разговор с доктором, точнее, магнитозаписи некоторых диалогов с его пациентами, которые он, видимо, движимый профессиональным честолюбием, дал мне прослушать. Конечно, я не мог в должной мере оценить их, так что, в целом, все равно все это осталось втуне. Там было много остроумного, однако основное направление оставалось для меня туманным, и мне непонятно было, как бы мог в этом разобраться неспециалист. Что-то в этом разговоре заинтересовало меня — я и тогда не понимал, что, — и о чем-то я доктора не спросил. Но я тогда не хотел отвлекаться, потому что преследовал другие цели — меня интересовала роль порнографического журнала во всей этой истории. Теперь, лежа на верхней полке своего купе и подрагивая от коротких, жестких толчков тяжело разогнавшегося поезда, уносящего меня все дальше и дальше от конкретных вещей и событий, я попытался восстановить в памяти тот разговор и с другой стороны рассмотреть полученную от него информацию, чтобы понять, кого кроме врачей и фармакологов может заинтересовать тема его работы. И несмотря на то, что мои вопросы были целенаправленны, отвечая на них, доктор был вынужден объяснить некоторые моменты своих изысканий.
— Скажите доктор, — спросил я его тогда, — в своих исследованиях вы не касались группового секса?
Доктор немного удивился моему вопросу.
— Странно, — сказал он. — Странно, что вы задаете этот вопрос.
