Мы молчали. Я подумал об этом ее замечании по телефону, о том, что там будет что-то, что покажется мне интересным. Не картины же она имела в виду — тогда она не говорила бы об этом так туманно и многозначительно. Нет, сейчас мне казалось, что там было что-то действительно интересное для меня, может быть, что-то произошло, но если так, то это не то, на что она бы хотела обратить мое внимание. Во всяком случае, она мне этого не скажет, потому что если я сам не заметил, значит, я не тот человек. Эта мысль показалась мне интересной.
— О чем вы думаете? — спросила Людмила.
— Вы говорили, что там будет что-то интересное для меня. Вы сказали это со значением, с каким-то подтекстом.
— А разве не было? — спросила Людмила.
Я пожал плечами:
— Картины?
— Картины, — сказала Людмила, — скорее, художники.
— Но там не было знакомых мне имен.
Людмила внезапно повернулась ко мне:
— Не было? Это правда, не было? — в ее голосе была какая-то требовательность.
Я подумал, не портрет ли она имела в виду, но откуда она могла о нем знать? Нет, это не то.
— Нет, — сказал я, — кроме Малевича не было. Но может быть, ей это и нужно было узнать, и я действительно не тот человек? Не тот человек, который ей нужен, или, наоборот, не тот, кто ей не нужен? Во всяком случае, мне показалось, что она приняла с облегчением мой ответ.
— Странно, — сказал я, — с тех пор, как я появился у ваших ворот, меня окружают какие-то тайны.
— А что привело вас к моим воротам? — спросила Людмила.
— Случайность, — сказал я, — просто случай. Я не знал, что вы здесь живете. Но вы... вы, кажется, знали, что я к вам приду, — сказал я почти наугад.
— Я? Знала? Но вы пришли не ко мне? — Она была поражена.
Я понял, что попал в точку.
— Вы хотели встретиться с... С тем человеком, — с усилием сказала она. — С тем, который умер.
— Верно, — сказал я.
— Вы знали его, — прозвучало как утверждение.
— Не совсем точно, — сказал я. — Живым я видел его один раз, но я уже говорил это следователю.
— Но вы назначили ему свидание здесь. У моих ворот, — сказала она.
— Ошибаетесь, — сказал я. — Это он мне назначил.
— Однако вы были здесь раньше, — сказала она.
— Вы меня видели?
— Да.
Она смотрела на меня испытующе, и мне показалось, что, может быть, я и ошибся относительно Грина. Я хотел спросить ее, знала ли она мертвеца, но подумал, что она не узнала, того, что хотела, и сегодня мне ничего об этом не скажет. Поэтому я изменил формулировку.
— В таком случае, может быть вы сами скажете мне, что привело меня к вашим воротам?
— Этого я точно не знаю.
— Тогда откуда вы знаете, что мне может быть интересно? Уж наверное это не картины, так что же?
Она молчала. Я усмехнулся:
— Валера с его теориями?
— А что? — сказала она с вызовом. — Мне кажется, они вас задели.
— Меня лично нет, — сказал я. — Просто тема для разговора. В этой истории с Кандавлом меня интересовала последовательность: что раньше, что позже.
— Но здесь Валера прав, — сказала Людмила. — Это не важно.
— Это важно, — сказал я, — это важно.
— Какая разница, — спросила Людмила, — до или после?
— Разница в мотивах, — сказал я. — Что послужило мотивом для убийства. Если она отдалась оруженосцу до того, как узнала, то мотивом убийства была просто измена, но если после, тогда и измена, и убийство имели один мотив — оскорбление. А может быть, то, что она не поняла своего мужа, его любви невыносимой для него. Но это тоже оскорбление.
— Любви? — сказала она. — Вы все-таки считаете это любовью?
— Я же говорю, — сказал я. — Невыносимой. Такой, когда уже само обладание становится преступлением потому, что это обладание телом. Тогда ради любви он может быть готов отдать это тело на поругание взглядам, на поругание первому встречному. Потому что тело становится ненавистным. Ради любви.
— Вы сумасшедший, — сказала она. — Разве это бывает?
— Бывает, — сказал я, — но я понимаю, что кого-то это могло бы и оскорбить.
— Кого-то! — возмущенно сказала Людмила. — Женщину! — почти крикнула она.
— И что? — спросил я. — Вы могли бы убить?
— Убить? — Людмила пожала плечами. — Нет, наверное, я бы просто ушла.
— Если б узнали до или после? — спросил я.
— Что?
— До того, как отдались оруженосцу, или после того?
Она вскочила. Она успела покраснеть, но моей реакции не хватило, чтобы остановить ее пощечину. Ее пестрый подол запорхал, удаляясь по двору. Не вставая, я проследил ее путь до подъезда и потом растер ногой еще дымящуюся сигарету.
Сегодня не было такой изнуряющей жары, как вчера. Я снял пиджак и аккуратно повесил его на плечики в шкафу, расстегнул воротник, ослабил галстук. Я подошел к окну. Где-то далеко шумела поливочная машина, по Среднему Проспекту прогрохотал поздний трамвай. Ржавые, сухие крыши уходили далеко к церкви Святой Екатерины. Ангел стоял, замахнувшись руками.
— Он замахнулся, — сказал я, — замахнулся, чтобы дать мне пощечину. Нежный ангел, — сказал я, — как глубоко ты оскорблен.
Я задернул шторы и отошел от окна. Я сел на диван и откинулся.
