«Этот портрет хорошо бы выглядел там, на стене, — подумал я. — Над этим стеллажом. Просыпаясь, я бы видел его. Он, наверное, написал его летом, но, конечно, не в такую жару. И такое впечатление, будто он написан в саду».
Я взял со стола бутылку и поболтал ею в воздухе. Там еще оставалось довольно коньяку. Я сходил на кухню и ополоснул бокалы. Один я принес в комнату с собой. Я налил коньяку в крупный бокал и поудобней устроился на диване. Ароматная жидкость обожгла полость рта и оживила во мне остатки алкоголя. Мысли потекли плавно, ничто не мешало мне думать.
«Этот портрет, — думал я, — он написан недавно. Просто потому, что Людмиле было всего двадцать лет. А портрет мог быть написан, ну, скажем, год назад — не раньше. Может быть, позже. Может быть, совсем недавно. Возможно, я что-нибудь узнаю об этом. Что касается доктора, то он забавный субъект. Ученый новой формации: молодой, красивый, элегантный, интеллигентный. При этом демократ, меценат и любитель добра, потому что искусство есть добро — эту новость открыли древние греки. Доктор тоже похож на грека. Хозяин, гуманист, либерал. Что за компания у него собралась? Похоже, все ненормальные кроме Английской Королевы. Что ж, психиатр, собрал коллекцию психов и наблюдает их в естественных условиях. Не всё же в психушке?
Хватит злобствовать, — сказал я себе, — люди как люди. Просто молодежь, ты и сам был таким. Только тогда была другая музыка и другие имена. А эта девочка... Она чиста и невинна — она лжива насквозь. Она хочет быть глупее, чем есть. Она делает вид, что верит в Алые Паруса. Она верит, что верит в них. И она любит «Токкату и фугу Ре Минор», которую слушает громко. Она смотрит живопись при закрытых дверях. И еще там было что-то, чего я не смог уловить. Там, на вечеринке. Какое-то слово или движение — что-то от меня ускользнуло».
Я отпил коньяку.
«Эта девочка, она будет мучиться всю ночь — совесть ее не чиста. Бедная, она дала мне пощечину, и теперь будет страдать всю ночь. Потому что это фальшивая пощечина, неискренняя. Эта пощечина не была порывом оскорбленной невинности: Ассоль не была оскорблена. Эта пощечина была для нее тяжелым долгом. Нравственным долгом. Дань Алым Парусам. Хорошо обдуманным Алым Парусам. Потому что, что было до и что — после, и что было — было? Если до, то это измена, если, зная, что она уже изменила... А что такое «уже», что следствие, а что причина? Зная, что уже, или просто объединив прошлое и будущее в том, что счел настоящим, которого тоже нет, так что можно сколько угодно менять их местами, какая разница, что было и что будет, Людмила, если оно изначально существует? Какая разница, и нет предмета для обиды. В самом деле, психолог, наверное, прав: это не важно. Отдал, когда еще не просили, предал, прежде, чем тебе доверились. Значит, сам не верил, значит, заранее был уверен в измене? Но почему? Может быть, просто не верил в свое существование и пытался подменить себя кем-то другим? Это другой вопрос, мой вопрос — Марина права. Тогда этой пощечины не было — она впереди? А то, что было, было просто способом предотвратить разговор. Другой разговор, к которому она была не готова, потому что так и не узнала, тот ли я человек. Она знала, что я к ней приду, и знала покойника и знала, что теперь я об этом спрошу. Она видела меня там, видела меня с ним и сегодня пыталась проверить, тот ли я человек. Может быть, она принимала меня за другого, и может быть, я и есть тот, другой. Она говорила с кем-то по телефону, и потом этот кто-то был там, и он должен был меня опознать. Или не опознать. Значит, она не успела еще раз поговорить с ним? Кто же это? Но это другое, не то, что там, в комнате с портретом. Там Ассоль и доктор — не он же должен был меня опознать. Может быть, на балконе, когда она подняла руки, чтобы коснуться волос?»
Я встал и разыскал на полке пластинку. Это была «Токката и фуга Ре Минор» в исполнении Лионеля Рога. Я поставил пластинку, выключил свет и стал слушать ее тихо, почти неслышно.
Меня разбудили мухи. Минут пятнадцать я отбивался от них, пытался с головой накрыться простыней, но так дышать было невозможно. Я откинул простыню, взял с крышки радиолы сигареты и закурил. Я выпустил струю дыма в их сверкающее облако.
— Мерзкие твари, — сказал я. — Я развешу липучки.
Конечно, я никогда не стал бы так пакостить комнату. Я даже не знаю, продаются ли эти липучки теперь. Я никогда не видел их в Ленинграде, но все мое детство прошло под этими, кишевшими живой черной массой лианами. Они свисали там отовсюду: с абажуров, с оконных рам, с потолков. Летом стекла витрин в моем городе были всегда замазаны какой-то белой гадостью, и помойки были, как снегом, покрыты слезоточивым порошком. Гальт превращался в больницу. Но когда я уезжал оттуда, ничего этого не было. Мой город был чист, наряден и оживлен.
— Мерзкие твари, — сказал я. — Они знают, что я не развешу липучки.
