1685 году. Маркиз де Лувуа заявил милорду Гамильтону, брату графини де Грамон, «что король им недоволен из-за того, что у него плохой полк. Гамильтон ответил ему, что, за исключением нескольких рот, полк его вполне на высоте и даже если бы он был и в самом деле плохим, то не следовало бы упрекать в этом его» — на что же тогда нужны инспекторы? Министр ответил, «что командиров наделяют вполне достаточной властью, чтобы они могли отвечать за свои части; но Гамильтон возразил, что он прекрасно понимает, что королю не нравится, как он ему служит, и что раз уж герцог Йоркский стал королем Англии, он (Гамильтон) собирается отправиться к нему на службу; что он хорошо знает, откуда он родом и что он сможет туда возвратиться. Де Лувуа ответил ему, что Его Величество никого не удерживает силой у себя на службе, и немедленно доложил об этом разговоре королю, который посчитал себя задетым и сказал, что, если бы не чувство уважения к графине де Грамон, он запер бы ее брата в Бастилии»{97}. Но можно показать пример и противоположного поведения, то есть беспрекословного повиновения. В конце 1689 года Людовик XIV «послал де Лаогетта, бригадного генерала, командовать своими войсками в Ирландии под началом де Лозена, и хотя это назначение было ему не по душе, он принял его охотно и тщательно к нему подготовился»{97}.
Преданность, прямое следствие добровольного послушания, — редкая добродетель, но в те времена достигшая своего расцвета. Для тех, кто служит королю, она неписаный закон, который зачеркивает прошлое и связывает обязательством на будущее, которое предполагает даже и пожертвовать собой, если понадобится. Никто не был так предан Людовику XIV, как Тюренн, Конде, герцог Люксембургский, Вобан — все бывшие участники Фронды; или как Пеллиссон, герцог де Монтозье, маркиз де Виллетт, оба племянника Дюкена — все бывшие протестанты. У хороших слуг другое чувство времени и продолжительности, нежели у эгоистов и карьеристов. Когда кардинал Форбен-Жансон держит подсвечник при отходе короля ко сну в Марли 12 сентября 1697 года, герцог де Конде спрашивает у него, как долго длилась его посольская миссия в Риме. Людовик XIV ответил за прелата: «Он там пребывал, не выказывая ни малейшего беспокойства, в течение семи лет и был счастлив, когда я его отозвал: вот как нужно было бы всегда вести себя, находясь на отдаленных постах»{26}. Герцог Ванд омский находился четыре года на фронте, с февраля 1702 по февраль 1706-го, не зная никаких зимних квартир, оказывая поддержку Филиппу V в Италии и ревностно охраняя наши границы в Дофине, одержав множество побед, при Санта-Виттории и Луццаре (1702), Сан-Себастьяно (1703), Кассано (1705) и Кальчинато (1706){292}.
В то время, разумеется, не было возрастных ограничений. И хотя пятидесятилетних тогда называли «старикашками», а шестидесятилетних — «глубокими стариканами», считали в порядке вещей, что семидесятичетырехлетний Абраам Дюкен командует эскадрой, которой поручили бомбить Геную (1684), и что семидесятидвухлетний де Виллетт-Мюрсе руководит авангардом морских сил в Велес-Малаге (1704); так был силен дух соперничества в преданности, а преданность была логической основой героизма.
Ибо героизм (в те времена) должен был быть всегда конечной целью служения обществу, королю, государству. И ошибочно было бы думать, что героизм был какой-то монополией военных. Нельзя, например, не назвать героическим поведение таких людей, как Никола де Ламуаньон, маркиз де Ламотт, граф де Лонег Курсон, известный прежде всего как интендант Лангедока (он им был с 1685 по 1715 год), и сеньор де Бавиль, которого оклеветали многие его современники и почти единодушно все грядущие поколения. Вот что он написал Флешье епископу Нима, после того как служил четверть века проконсулом и пережил войну камизаров: «Служба интенданта настолько теперь ужасна, сударь, что, если бы мне надо было сегодня вступить на этот путь, я бы постарался избежать этого всеми силами: за двадцать три года службы на этом поприще мне пришлось испытывать бесконечные волнения и преодолевать множество трудностей, и я совершенно забыл сладостное состояние, испытываемое при душевном спокойствии, которое должно было бы быть единственным счастьем в жизни». Однако этот типично корнелевский герой королевской службы, психология которого как бы заимствована у Расина, ни минуты не думает о том, чтобы подать в отставку. Он остается на том месте, на которое его назначил король, и на этом месте борется.
