Данжо отмечает 5 февраля 1686 года: «Король плохо себя чувствует из-за опухоли на ягодице и весь день пролежал в постели». Сурш сопровождает информацию ценными комментариями, иногда несколько ядовитыми, требующими критического подхода. Судя по его записям, большинство больных уже сделало эту операцию не колеблясь. Король же, «привыкший к своим удобствам» и с трудом «переносящий малейшие неудобства», из-за изнеженности будет все время откладывать хирургическое вмешательство. Но это не так просто. Тот же маркиз де Сурш признает, что знаменитая «операция считается очень опасной». К тому же медицинское окружение короля преувеличивает опасность прежде всего потому, что первый хирург Феликс еще не очень набил руку в этой области. Д’Акен и Феликс считают, «что эта опухоль может рассосаться с помощью незаметной транспирации, которая бессмысленна и очень опасна». Но так как опухоль не рассасывалась, Феликс разрезал ее ланцетом, затем приложил «каутер, чтобы расширить рану». Страдая от этой болезненной раны, с одной стороны, и от подагры — с другой, Людовик не только не мог ездить верхом, но даже много находиться на людях: отсюда пошли толки, что король вот-вот умрет, а по другим слухам, что он уже умер. В марте — новый маленький надрез и новое бесполезное прижигание. Царственный пациент не излечился, но 30-го он уже может сделать несколько шагов, дойдя до своей спальни и даже до спальни мадам де Ментенон, а 9 апреля король может подняться в карету. Двор радуется 13-го, видя, как король прикасается к 150 больным золотухой. Но радость его преждевременна: 20-го Феликс должен еще раз делать прижигание, и эффект от этого был таков, что король слег в постель еще на три дня. В мае состояние короля вроде улучшилось. Король выглядит счастливым. Кажется, что он хорошо ходит. Ему советуют поехать на воды в Бареж, и он объявляет о своем отъезде. Но двор к этому относится скептически; некоторые считают, что путешествие утомительно (200 лье), что выздоровление от такого лечения весьма проблематично. И вот лечение в Бареже, объявленное 21 мая, отменяется 27-го. Но «паллиативные средства» не дают сколько-нибуль чувствительного результата, действие их непродолжительно, и Людовик XIV решается на «большую операцию». Маркиз де Лувуа очень уговаривал его пойти на эту операцию, чтобы избавиться от болей и чтобы от нездоровья монарха не было ущерба для государственных дел и прекратились всякие домыслы о его здоровье за границей. Но если здравый смысл этого требует, операция, на которую решился король, является в первую очередь государственным делом; лишь шесть человек в принципе посвящены в эту тайну. Это Монсеньор, Лувуа, маркиза де Ментенон, отец де Лашез, д’Акен, первый врач, и, конечно, Феликс, первый хирург. Мы говорим «в принципе», так как трудно себе представить, чтобы эта новость не была известна, по крайней мере, первому камердинеру Бонтану.
Семнадцатого ноября Людовик XIV, возвратившийся два дня назад из Фонтенбло и почувствовавший недомогание после прогулки по Версалю, созвал своих врачей на консилиум. «18-го, как только пробило 8 часов, все вошли в комнату короля, увидели его крепко спящим, что показывало: он совершенно спокоен в такой момент, когда другие сильно волновались бы! Когда его разбудили, он спросил, все ли готово и здесь ли Лувуа; и так как ему ответили, что министр в приемной и что все готово, он стал на колени и начал молиться. После этого он поднялся и сказал громко: «Господи, да будет воля твоя». Лег опять на свою кровать и приказал Феликсу начинать операцию; Феликс сделал ее в присутствии Бессьера, самого знаменитого хирурга Парижа, и де Лувуа, который все время держал руку короля, а мадам де Ментенон стояла около камина.
Король совершенно не кричал и сказал только: «Господи!», когда ему сделали первый надрез. Когда операция была почти закончена, он сказал Феликсу, чтобы тот его нисколько не щадил и обращался с ним, как с обычным человеком его королевства; и тогда Феликс сделал ему еще два надреза ножницами, а потом подставил чашу и пустил ему кровь из вены, но сделал это не так удачно, как операцию, которую сделал отлично, а здесь он задел мускул руки короля»{97}. Официальный церемониал утреннего туалета короля был задержан только на час: вместо девяти часов он состоялся в десять. Те, кому была предоставлена привилегия присутствовать на этом церемониале, были сильно удивлены, узнав, что была сделана «большая операция», которая считалась такой опасной, их еще больше удивил рассказ об этом самого короля. После этого, во второй половине дня, король как ни в чем не бывало председательствовал на совете.
