Бедный счастливец! Кто может понять мир женщины, что граничит с двумя мирами: реальным и мистическим. Ласкать роскошное тело надо так, как будто касаешься тончайшего фарфора, кто знает, какая тайна кроется в нем…
Наберись терпения, словно путешественник в дождь, и упрямо разжигай костер, ища сухой, жаждущий огня хворост. В какой-то момент ты поймешь, что пропадешь без этого тепла, но не торопись… Только сделав пламя большим и сильным, чтобы его не смог потушить дождь или ветер, вполне можешь согреться.
— Колдунья, демоница…
— О-о, ты много понял за один короткий вечер…
— Это так…
— У тебя странный терпковатый вкус. Я еще никогда такого не чувствовала. Хочу впитать тебя до капли, как сухая земля — воду. Растворись во мне… Растворись…
Тот ее шепот раздавался где-то высоко, аж под самыми звездами. Казалось, он рассыпался на тысячи эхо, достигнув рая, а затем падал глубоко, до самого пекла.
Полуденное солнце яростно распекало землю. Казалось, будто она виновата в каких страшных грехах и Бог велел ее покарать. А заодно и сотню людей, что копали глубокий ров и насыпали той же землей вал. Еще десяток человек тесали на валу здоровенные колья, из которых позади вставал частокол.
По внешнему краю рва еле чапала старая кляча, таща скрипучую двуколку с двумя кадками. Мальчишка лет десяти со страдальческой гримасой на лице вел коня за уздечку. Время от времени он останавливался и черпал из какой-то бочки воду, наполняя высохшие ведра около землекопов, из которых те пытались унять свою адскую жажду. Впрочем, работали они упрямо, и складывалось впечатление, что за неделю-полторы могли бы завершить свои нехитрые фортификации, защитив ими деревянную часовню, конюшню и несколько крытых камышом домов. Пройдя среди них, можно было заметить в одном гигантскую печь, а вокруг нее нескольких веселых молодиц и девчат. Рядом с хатинкой-кухней теснился деревянный колодец. В простоте его конструкции просматривалась, однако, особая заботливость, с которой мастера прилаживали друг к другу гладкие сосновые бревна, что берегли такую нужную влагу.
В нескольких шагах от кухни и колодца стояла кузня. Трое молотов звонко отбивали ритм здешней жизни. Иногда какой-то из них стихал, тогда в дверях кузни появлялась коренастая фигура с красным от жара лицом и пустым ведром в руках. В тот же миг в приоткрытых окнах кухни появлялись такие же раскрасневшиеся кухарки. Тряся пышной грудью и брызгая свежим смехом, они щедро рассыпали насмешки и соленые шутки:
— Кузнец, кузнец, покажи-ка свой молот!.. Где прячешь молот, кузнец? Может, в кузнице забыл?..
— Подождите до вечера, — тихо произнес тот, доставая студеную воду и расплываясь в широкой улыбке, — кого поймаю, тем молотом подклепаю…
Он жадно пил, а остальную воду вылить себе на раскаленную голову.
— А глянь-ка, кузнец, сюда, какие мехи имею! — не унималась какая-то молодичка. Выставив вперед большие горячие груди, она несколько раз стиснула их руками, надувая при этом сочные щеки.
Кузнец, успевший уже второй раз наполнить ведро, сделал вид, будто собирается выплеснуть из него воду прямо в окно. Кухарки с визгом кинулись вглубь, а мужчина, удовлетворенно захохотав, отправился в кузню. Через миг работа возобновилась.
Позади кузни стояла конюшня, напоминая все время про себя терпковатым запахом. Самих коней сейчас там не было, и двери отворили настежь. В это время кони, видимо, дремали где-то в тени или охотно рвали траву на лугу.
Несколько хат теснились возле часовни. Казалось, их посгоняла туда продолговатая казарма, что лежала вдоль вала. Рядом с ее стеной рядами сушились сапоги и покоилось несколько седел и отстегнутые шпоры. Хозяева же этих предметов, вероятно, прибыв из ночного дежурства, почивали внутри, выдавая наружу слаженный храп.
Один из домов имел три этажа. За ними — вышка, где стоял голый до пояса часовой. Перекрытия над ним, что держалось на четырех смолистых столбцах, могло защищать его от дождя и даже немного от солнца. Однако часового, судя по его загорелому до черноты торсу, та крыша защищала не очень.
Часовой лениво осматривал окружающий пейзаж, очевидно совсем не проникаясь его красотой. Здешний уголок Волыни разделился на два царства: просторный луг и густой смешанный перелесок. Пересекая луг, ослепительно-белая река пряталась в объятиях шепчущих деревьев, словно острие сабли заворачивалось в бархат…
Реку выпуклым мостом переступал большой шлях, теряясь где-то в солнечной дали. На мосту также была стража: два солдата спали на горячих бревнах, накрыв головы широкими лопушиными листьями. Обойти их было нельзя, и каждый, кто ехал на возу или верхом, должен был будить этих господ, чтобы заплатить пошлину. За это ему разрешалось пересечь реку и, полюбовавшись развитием нового форта, направиться дальше.
