От грубого тракта отделилась кривым ростком сельская дорога. Она все сужалась и сужалась, минуя заросли терна и ивняка, пока наконец совсем терялась в гуще. Церковь и хаты вдоль проселочной дороги казались совсем мелкими, так что их едва мог разглядеть даже верхний часовой. Тот, однако, себя этим не утруждал, все чаще поглядывая то на свежий речной плес, то на вытоптанный двор, где уже вот-вот кто-то должен был идти ему на замену.
Двухэтажный дом принадлежал коменданту. Сам он, молодой ротмистр, сидел за столом в обществе бородатого здоровяка. Небольшой зал на первом этаже, похоже, служил коменданту и за кабинет, и за гостиную, и за совещательную комнату. По крайней мере тут можно было увидеть вещи, которые касались и того и того, а вытоптанный пол свидетельствовала о том, что люди тут собирались часто. Офицер склонился над потрепанным чертежом, внимательно изучая один из фрагментов.
— Если враг попадет в наш ров, то, как ни странно, останется недосягаемым для стрелков, — сказал он, обведя деревянной щепкой обозначенные башни. — Его не достать ни из мушкета, ни из лука.
Здоровяк кивнул согласно головой.
— Вся Европа в заложниках этого «мертвого поля» под башнями и стенами, — добавил ротмистр.
— Как по мне, — сказал здоровяк, — то бочка кипятка неплохо решает дело.
Комендант усмехнулся.
— Против разбойников — да, — ответил он, — но казаки и татары тот кипяток имеют где-то.
Тут хохотнул здоровяк.
— Послушай, Матвей, — обратился он к коменданту, — может, я слишком простоватый и немного смыслю в той твоей науке, но мы строим острогу из дерева. Или ответа, твоя милость, следует спрашивать у него…
— У кого? У листвы и коры? — Матвей с интересом взглянул на собеседника.
— И кустов, — добавил тот и насмешливо замолчал.
Напрасно подождав продолжения, ротмистр поднял руки к небу.
— Господи! — промолвил он. — Этот волынский Голиаф желает моей смерти!
— Упаси Боже.
— Тогда скажи…
В комнату как раз зашла красивая служанка с кувшином кваса и двумя кружками. Немного зардевшись от мужских взглядов, она поставила посуду с напитком и неслышно вышла.
Пока мужчины пили квас, на минуту воцарилась тишина, которую нарушало разве что бульканье и причмокивание. После этого оба громко выдохнули и поставили кружки назад на стол, вытирая увлажненные бороды.
— А квас ничего не подсказывает твоей милости? — пошутил Матвей.
— Разве то, что эта проклятая жара доведет меня до одурения…
— Тогда вернемся к твоим деревьям и кустам.
— Ладно.
— Тогда скажи наконец свою мысль, — вытер усы комендант.
Здоровяк вдруг посерьезнел и промолвил:
— Честно говоря, в том нет ничего мудреного. Я когда-то оказался в таком рву. А на дне ощетинились острые колья. В мутной воде ни черта не увидишь. Богу лишь ведомо, как мне удалось выбраться оттуда…
— Мысль хорошая, — согласился Матвей, — только напустить воды в наш ров будет непросто. Ведь форт стоит значительно выше от берега Горыни.
— Тогда сама природа велит что-то другое придумать, — подытожил здоровяк. — А что если натыкать между кольями кусты ежевики или терновника? Враг, хоть и не попадет на кол, но выбраться ему будет непросто…
— Итак, колья, — молвил комендант, — а сверху листьями?
— Именно так! Листья будут вместо воды. Хорошенько притрусим сверху, чтобы ничего не бросалось в глаза…
Ротмистр задумался, глядя на незамысловатые чертежи. Казалось, он пытался мысленно представить предложенные новации.
— Ладно, — наконец сказал Матвей, — мы вернемся к этому через неделю, когда закончим вал. Без него мы голы, как улитка без раковины.
Со двора послышалось бряканье колокола.
— Обед, — сказал здоровяк, приподнимаясь с места.
— Постой, — остановил его комендант, — может, останешься?
— Э, нет! — улыбаясь ответил тот. — Мои грубые манеры не для изысканной пани.
— Зря вы так, — послышалось сверху.
Оба подняли глаза.
По лестнице к ним спускалась красивая шляхтинка.
Мужчины умолкли, не отводя от нее глаз. Изысканное платье выгодно очерчивало роскошное и грациозное тело, а драгоценные украшения словно свидетельствовали, что они не значат ничего рядом с красою глаз, нежными губами, тонкими бровями и розовыми щечками.
— Панове, — усмехнулась она, лукаво заметив их замешательство, — что за таинственные чары сковали вас?
Оба вдруг хрипло закашлялись, делая вид, что прочищают горло.
— Простите, — отозвался Лукьян, — но чары эти такие неумолимо-прекрасные, что все церемонии напрочь вылетают из головы.
— Скажите, дорогой мой Лукьян, — вела свое шляхтинка, словно и не услышав сказанного, — или я когда-то позволяла себе смеяться над вашими манерами? Вы меня немного обидели…
— Ясная пани, — взволновался крепыш, — простите мою неотесанность. Но вы же долго находились в Италии, и я не смел…
— Ужасный город Неаполь, — перебила она, — а Венеция страшно воняет. Слышали? У меня совсем простые, а никак не изысканные манеры.
— Позвольте, пани, вам не поверить…
— Как сами знаете…
— Так что на обед ты не останешься? — вмешался Матвей.
