— Пани, я уже столько сегодня их прочитал, что, видимо, не смогу выжать из себя ни строки, — ответил Себастьян.
— О, как жаль…
— Если только…
— Что? — кокетливо переспросила дама.
— Если только стихи сами не родятся и не вырвутся жгучим потоком…
Дама засмеялась победно.
— Слово чести, Себастьян, вы меня пугаете, но я готова вас слушать.
— Милая пани, я поражен вашей бесстрашием, — молвил поэт, — но боюсь, из того потока на вас не упадет ни капли.
Ее лицо аж позеленело от злости. Она уже готова была уйти, бросив какое-то слово свысока, однако любопытство взяло верх. Бросила едким взглядом вокруг, надеясь усмотреть: где же соперница? Затем скривила губы в улыбку и осталась. Себастьяновы слова путались в голове, словно теряясь в тумане, стоявшем перед его глазами. Он сделал несколько шагов к красавице, поразившей его.
— Опрометчивый поступок, — тихо проронила она.
— Простите, видимо, ранение вызвало лихорадку, — так же тихо ответил Себастьян.
— Боюсь, что причины будет мало для оправдания последствий…
Она подняла глаза и, словно обжегшись, в тот же миг отвела взгляд.
— Вы, кажется, собирались читать поэзию…
Себастьян наклонился к ее плечу и произнес строки, словно выхватил из самого сердца:
Красавица вдруг вздрогнула, как от боли. Ее взволнованный шепот прервал слова Себастьяна:
— Не надо… Прекратите…
Густой румянец залил ее щеки, а губы нервно задрожали. Но поэт, лишь на миг остановившись, продолжил:
— Хватит! — решительно молвила она. — Вы не понимаете… вы не должны…
Вместо ответа поэт попытался поцеловать ее руку, однако панна быстро отошла и затерялась среди присутствующих.
Он увидел ее нескоро: музыканты успели отдохнуть и сыграть несколько новых вальсов, лакеи — заменить пустые бочонки на полные, а слуги — вывести нескольких вельмож на свежий воздух.
Себастьян успел увидеть, как лакей уважительно открыл перед его богиней двери, только теперь ее уже сопровождал какой-то мужчина. Минуту помедлив, поэт кинулся за ними, но когда он оказался внизу, ее экипаж уже тронулся. Густая темнота за светлым пятном от фонаря прожорливо проглотила экипаж, оставив грохот колес и прощальное конское ржание.
— Ну и пьяница, — послышалось сбоку.
За спиной стоял тот самый лакей, что его Себастьян восхвалял перед бургомистром.
— Кто пьяница? — не понял поэт.
— Я о том медведе, что сопровождал красавицу.
— А кто этот медведь?
— Бес его знает…
— Слушай, парень, — вскинулся вдруг поэт, выгребая из кармана горсть серебра, — лети скорее за той каретой, и что-нибудь узнай, где она живет. Понял?
— Еще бы! — на ходу кивнул парень. — Я вихрем…
— Я живу на Русской! — окликнул Себастьян вслед. — Найдешь меня днем.
— Ладно, пане, — отзвучало из темноты.
Около трех ночи веселье на балу достигло своего апогея и понемногу начало утихать. Время от времени из дома выходил лакей и, освещая дорогу фонарем, шел на улицу запрягать карету одного из гостей, который в это время раскланивался с захмелевшим бургомистром. Другим, что жили в центре города, достаточно было ступить несколько шагов, чтобы оказаться дома. Поэтому им не требовались услуги лакеев, которые тайком уже мечтали про сон больше, нежели про барские подачки. То тут, то там слышались фальшивые голоса, что пытались извлечь из глотки скабрезные, изредка героические песни.
Лунный диск, что несколько часов назад осветил дорогу поэту, уже спрятался в свинцовую бездну грозовых облаков, которые крепко держали небеса в своих широких объятиях, иногда вспыхивая где-то вдали молниями.
Однако Якуб Шольц и гости не обращали внимания ни на небо, ни на густую тьму вокруг… Стоя на улице, бургомистр любезно прощался с молодой парой, которая, последний раз расцеловав хозяина города, села в карету. С полчаса Шольц давал указания кучеру о том, как правильно дергать за вожжи, едучи прямо или заворачивая, чтобы господ не трясло и не кидало в карете, потому что это не бочки с капустой. В конце концов, даже у коней лопнуло терпение и они понемногу начали трогаться, оставив бургомистра с улыбкой на раскрасневшемся, как свекла, лице.
Неожиданно сквозь густой, как кисель, воздух донесся из предместья протяжный собачий вой. Улыбка Шольца в тот же миг сникла. Бургомистр, взглянув на лакея, что стоял рядом с фонарем, многозначительно хмыкнул и двинулся к дверям. Вдруг, вслед за воем, раздался чей-то голос, аж присутствующие стали на колени и перекрестились. Фонарь в руке слуги замигал и едва не упал на землю.
— Подождите…
Из темноты на дрожащий свет вышел человек в сутане, на ходу продолжив:
— …сын мой.
