Так или иначе, но в этот промежуток времени ипостась проповедника и толкователя Священного Писания отступила в его личности перед ипостасью запуганного и затравленного человека. Он чувствовал, что ступил на скользкую дорогу, которая явно вела куда-то под уклон. Где-то в глубинах сознания у него начинала брезжить мысль о принципиальном различии между искушением, которое является лишь позывом к греху, и самим грехом, который означает отказ от борьбы с искушением. Читая о жизни великих святых, он знал, что всех их искушал дьявол, заставляя испытывать совсем не свойственные им чувства и ощущения. Оказывается, даже самые верные слуги Господни познали не только искус гнева или лености, но и искус похоти. Познали, но не поддались ему, и именно поэтому Церковь называет их святыми. Они боролись с плотскими искушениями, умерщвляя собственную плоть. Когда Мартин был еще послушником в монастыре, его наставник не мог не рассказывать ему о св. Бенедикте, который бросился в колючий кустарник, или о св. Франциске, который нырнул в ледяную воду. В тот самый год, когда он впервые выступил с тезисом о бесполезности «дел», он поучал своих читателей, что потакание утробе неизбежно ведет к распадению плотских страстей: «Излишества в пище и питье суть источник склонности к распутству. Вот почему тем, кто желает служить Господу, святые отцы советуют первым делом преодолеть в себе страсть к чревоугодию. Грех сей, даже не будучи смертным, не дает душе в должной мере озаботиться богоугодными помыслами». Это весьма серьезный вопрос, суть которого можно выразить следующим образом: в какой момент добровольный отказ от потакания чувственным желаниям становится «делом»?
Его покаянное признание в том, что он перестал молиться, свидетельствует о глубине его веры. Так же Петр, безоговорочно уверовавший в Христа, кричал ему в грохоте бури: «Господи! Спаси нас! Мы гибнем!» Оставшись один на один со своими грехами, сомнениями и страхами, он искал в душе Бога и не находил его. Вартбургский затворник как будто вновь превратился в послушника Мартина, обеспокоенного не прославлением Бога, не спасением мира, но своим собственным спасением. Облачаясь в рясу августинца и добровольно подчиняясь правилам устава, он так и не проникся ни духом монашества, ни его глубинной сущностью. И в монастырской молитве он видел прежде всего набор словесных заклинаний, подкрепленных определенным набором обязанностей, одним словом, видел в молитве дело — подобное делам, предписываемым законом Моисея. В письмах к Меланхтону и другим своим корреспондентам, в проповедях первых лет монашеской жизни он почти всегда ведет внутренний диалог с самим собой и почти никогда не обращается к Богу. Он не говорит: «Господи Боже, ниспошли мне Твою благодать!» Он говорит: «Я повторял себе: если б только я мог угодить моему Богу!» Он не говорит: «Господи Иисусе Христе, не суди меня строго!» Он говорит: «Я не знал Иисуса Христа и видел в Нем строгого судию». Сконцентрированный на себе самом, он без конца рылся в закоулках своей души, не находя в ней ничего, кроме пустоты.
Между тем монастырская традиция учила его, что молитва есть вечный союз с Христом — Искупителем, Святым Духом, Образцом. Дом Коломба Мармион, известный бенедиктинский аббат из Маредсу, живший в начале того же века, с благоговением напоминал о роли Христа в жизни каждого христианина. Это чувство, унаследованное человеком средневековья от Святых Отцов, прекрасно выразил знаменитый карфагенский епископ Киприан: «Мы следуем одним путем с Христом, мы ступаем Его стопами; Он наш вождь, Он — яркий факел, освещающий нам путь. Первооткрыватель спасения, Он ведет нас к Отцу Небесному и сулит победу всем ищущим в вере. И мы уподобимся Его славе, если во всем будем верно следовать Его примеру, если сделаемся христианами, то есть другими христами». Невозможно допустить, что его наставник не объяснял юному послушнику сущность святости, которая не сводится к аскетизму, но, как учил святой апостол Павел, имеет теологический смысл: «Не я живу, но Христос живет во мне». Если бы он сумел проникнуться духом этой традиции, его сердце наполнилось бы радостью.
Но Лютер воспринимал монашескую жизнь лишь как набор трудных и скучных обязанностей. Напрасно наставники внушали ему, что, принимая обет бедности, монах подражает Христу, не имевшему никакого имущества; принимая обет послушания, следует примеру Христа, покорно принявшему смерть. Выстраивая всю свою жизнь по этому образцу, монах стремится душой сродниться с Христом. В богослужении и постоянном размышлении над Священным Писанием он видит средство возвыситься душой до Того, кто является одновременно и Создателем души, и автором Писания. Богослужение — не дело, исполняемое монахом, но дело Божье: opus Dei. Увы, во время службы брат Мартин думал не о Боге, а о себе, изводя и мучая себя поиском собственной правды.
