Варя
Визг колёс…
Следом меня оглушает дробный скрежет металла, словно в машине пробивают множество дырок, наспех делая решето.
Фоном раздаются женские визги и мужские крики.
Хаос, суета гвалт голосов…
Новая очередь…
Машина, крякнув, оседает.
А мой бок обжигает чем-то острым и пронзительно болезненным.
Мне бы заорать, но только сдавленно выдыхаю, в глазах меркнет.
Последнее что помню, мужа…с искажённым от ужаса лицом, он кидается ко мне, накрывая собой.
Прихожу в себя с тяжестью в теле и туманом в голове.
Смаргиваю сон и пытаюсь сообразить, где я и что происходит.
Вокруг светло.
Судя по пеликанью приборов — я на койке в больничной палате! Под капельницей. Что-то мешает свободно дышать.
Неподъёмной рукой смахиваю с себя маску и делаю жадный глоток.
Перед глазами вновь мелькают тёмные пятна, голова начинает кружиться.
— Кто-нибудь! — хриплю с надрывом. Во рту сухо, глотку дерёт, захожусь кашлем. На всю палату оглушительно пищат приборы.
Ещё немного и сдохну от этой какофонии, но спасает медсестра, вбежавшая в палату:
— Нет, нет, нет, — чистит, тормозя мою попытку сесть. — Вы очень слабы.
— Где… что…
— Не волнуйтесь, — настаивает успокоиться женщина, — и не вставайте. Вам нужно лежать!
— Что случилось? — предпринимаю новую попытку узнать подробности, но голос словно не мой, хриплый, низкий.
— Сейчас придёт доктор и всё расскажет, — укладывает меня обратно медсестра. И пока проверяет показания датчиков, в палату стремительно входит мужчина лет пятидесяти. По виду — доктор.
— Очнулись? Ну вот и отлично, — скупо улыбается он. — Вы нас испугали, Варвара Константиновна.
— Мне кто-нибудь скажет, — слова даются с трудом, — что со мной? Моё тело… меня предаёт. Будто не моё! — так плохо, что делаю паузы между предложениями.
— Вы живы! — кивает доктор. — Стабильны.
Жива? — эхом пульсирует в голове и следом картинки поспевают, я в машине. Тимур. Оглушительные выстрелы… боль…
Чёрт! В нас стреляли!!!
— А малыш? — уточняю, потому что его не ощущаю.
— С ним тоже всё хорошо! — заверяет осторожно мужчина.
Мне легчает, но машинально кладу ладони на живот… К ужасу ощутив, что его нет! У меня в животе нет ребёнка!
— Что?.. — давлюсь паникой, вскидывая глаза на врача. — Где… он? — Накатывает волна ужаса. — Где мой сын? — порываюсь встать с койки.
— Говорю же, всё отлично! — насильно удерживает меня на месте мужчина. — Он в детском отделении! Под наблюдением… К сожалению пришлось вас прокесарить. Вы теряли много крови. И во избежание потери плода, мы приняли решение сделать кесарево сечение. И вы и он — живы! Это главное!
Подчиняюсь, закрываю глаза.
С сыном всё хорошо! Так врач сказал… Ему верить можно…
И вновь открываю:
— А мой муж?
— Он почти не пострадал. Ссадины, царапины… От госпитализации отказался, предпочитая сидеть возле вас, лишь изредка покидая пост, как сейчас… — неопределённо кивает, намекая на отсутствие Гончего.
— Хорошо, — вновь закрываю глаза, и тотчас распахиваю:
— Родители!.. С нами были мои родители! — твержу убеждённо. — Что с ними?
Медсестра отводит взгляд, донельзя занятая работой приборов.
И врач не спешит отвечать на этот вопрос, слегка бледнеет:
— Об этом вам лучшее скажет муж. Сейчас главное, чтобы вы не волновались. Вам нужно отдыхать. Сон — лучшее лекарство…
— Где? Мои? Родители? — требую ответа, ни на миг не впечатлившись его ответом. Вцепляюсь в рукав робы врача, который пытается меня осмотреть.
— Вы помните, что случилось? — после секундной пикировки взглядами, отвечает вопросом на вопрос мужчина.
— Да… — осторожничаю я с упавшим сердцем.
— Мне очень жаль, — делает паузу, — но ваши родители скончались на месте.
— Нет, — упрямо мотаю головой. — Они живы! — настаиваю с упёртостью ослицы. — ЖИВЫ!!!
— Мне жаль, — вновь роняет врач.
— Нет. Нет. Нет! Нет! НЕТ!!! — захожусь криком.
— Быстро! Успокоительного ей! — чётко отдаёт распоряжение мужчина, пытаясь меня удержать на месте.
— Пустите! Пустите меня!!! — Какое-то время сражаюсь с ними, желая немедленно встать с койки и пойти разыскивать своих родителей. Но врач сильнее, ещё миг и ощущаю укол… рядом суетиться медсестра.
— Нет… — язык заплетается, мир растягивается, накатывает тяжесть и несколькими секундами погодя, меня утягивает в темноту.
Просыпаюсь в той же палате.
Тотчас сажусь, но голова так адски раскалывается, что со стоном попадаю обратно на подушку. Касаюсь бока — там тоже жутко болит. Как и внизу живота.
Откидываю одеяло, и несколько минут рассматриваю «красоту» на теле.
Один шов — как понимаю, кесарево. Два других, предположительно, от пулевых ранений. Потому что помню прекрасно, что меня в машине что-то больно жалило, но судя по небольшим повязкам — раны несерьёзные. Пули чиркали вскользь… это и спасло… сына. Несколько сантиметров ближе к центру живота — и это был бы конец… нам обоим!
