К позднему вечеру все семьдесят пушек калибром сто миллиметров и десять калибром сто тридцать выстроились на трёх холмах вдоль правого берега реки. Сначала выстроились все в тине и грязи, потом мокрые, но вымытые постояли, а к вечеру уже стояли обтёртые, смазанные маслицем постным и снова обтёртые насухо. Красота. Сила. А между холмами и орудиями потешные в это время навали непролазную засеку. Ветки деревьев, стволы деревьев поменьше, которые смогли унести целыми в этой куче. И даже камыша нарубили и сверху навали, благо его полно, все берега им заросли. На восточных склонах холмов соорудили подкопы, куда уложили порох в картузах, ядра и картечь в бумажных банках. Можно было и возле орудий прямо уложить. Ответного огня не стоит ожидать… Интересно, в летописях упоминаются, что Давлет — Гирей взял с собой янычар турецких и турецкую же артиллерию. Но в описание битвы её нет. Там на засеку накатывали конные воины. И про то, что орудия были в обозе нет ни слова. Куда же делись артиллеристы? Про янычар как раз в документах есть очень интересные подробности. Стефан Сидоров, который после ранения Ивана Шереметева стал одним из воевод, и возглавил русский отряд, получил тяжелое ранение от пули, а ещё сказано, что большой урон нанесли нашим обороняющимся татарские мушкетеры-тюфенкджи, присутствовавшие в войске хана числом до тысячи.
Приходилось держать артиллерию и янычар с мушкетами в голове, и всё же предпринять меры, чтобы, если турки откроют ответный огонь, то не смогут попасть в пороховые запасы и устроить бада — бум. Про наши пушки или пищали есть упоминание в турецких источниках:
Помёл огненными мётлами свинца? Всё-таки, скорее всего, из пищалей ручных стреляли. Кроме как у него, да и то мало совсем свинцовой картечи для статридцатимиллиметровых орудий, не должно быть ни у кого, у всего же мира сейчас или каменный дроб или чугун. Ладно, за весь мир сложно говорить, но на Руси, точно. И это объяснимо. Свинец не дёшев, а если стрелять чуть не в упор, то чем камень хуже свинца? А ведь он практически ничего не стоит.
У Борового было тридцать бумажных банок со свинцовыми горошинами диметром десять — двенадцать миллиметров. Для самой дальней стрельбы картечью. Пробовали стрелять на восемь сотен шагов по стаду коров подготовленному на убой. Убили всех с первого же залпа. Потом ещё одиночными выстрелами проверяли дальность. Уже без коров. Деревянные солдаты попадали и на девяти сотнях метров. А это больше шести сотен метров. Вполне с холмов до центра вражеского войска достанут.
А с противоположной стороны будут бить из леса с засадным полком из-за засеки фальконеты. Фланговый огонь лучше фронтального. И стрелять можно дольше, если даже поганые откатятся. Пока они вперёд скачут, да пока разворачиваются и удирают. Ого-го сколько времени пройдёт.
В лоб Давлету и прочим Гиреям будут бить пищали и миномёты, а в тридцати пяти метрах от их позиций закопано сорок ведерных деревянных мин, наполненных порохом и обрубками железной проволоки и гвоздей. К ним прокопали канавку и уложили бикфордов шнур, который потом будет перебегать от одной мины к другой.
Хотя насчёт прочих Гиреев вопрос. Точно известно, что в битве при Судбище погибнет два сына Девлет Гирея. А сколько он их с собой взял? Ещё возьмут знамя князей Ширинских. Это какие-то важные беки. Убили ли их уже люди Шереметева?
А вот придут и спросим.
«Лицом к лицу. Героям Судбищенской битвы посвящается». Художник: Анатолий Костяников
Событие девятнадцатое
— Что там? — теперь разведчики являлись каждый час. С утра двадцать девятого июня уже четвёртый гонец прибыл. Заметили ли поганые три сотни конных ратников или нет, но они не повернули, продолжили путь вдоль левого для них берега реки Любовша. Для реки тоже левого, она на юг бежит к Сосне, которую татарам придётся переходить… тем, кто отсюда живым уберётся.
Опять сотник Зотов пожаловал. Двужильный. Он обстоятельно поведал все воеводам Юрия Васильевича. Князь Серебряный кивнул головой в сторону Борового, мол сейчас монах напишет. Погодь.
«Волнами идут. В первой пару тысяч. Хан во второй волне. Всего четыре волны. Тысяч двадцать. Янычары в красном есть. Орудий нет», — Юрий прочёл записку, переданную братом Михаилом, и кивнул, отпуская Зотова. Того качало. Может и двужильный, но устал. Через три — четыре часа биться. Пусть отдохнёт. Каждый ратник будет на счету.
— Жаль, что хан во второй волне, — князь Углицкий улыбнулся, пытаясь воевод приободрить. Сам тоже волновался. Двадцать тысяч — это не шестьдесят, но в три с лишним раза больше чем у них, — не забывайте первыми стреляет артиллерия с того берега.
