Обитую дермантином дверь нам открыло существо, каких я уже давно не видел: сначала красное, как помидор лицо со всклокоченными рыжими волосами высунулось наружу, потом протиснулось тело в лиловом халате нараспашку вместе с густым сивушным перегаром.
– Доча, ты? А где бабушка? А это кто?
– Конь в пальто! Еду тебе привезли – грубо ответила Лиза и впихнула коленом маму обратно в коридор. – Не отсвечивай хоть перед народом. Дай пройти.
Я зашел последним и почувствовал рвотный рефлекс. Воняло невообразимо. Сивухой, дерьмом, одеколоном, прокисшей капустой, окурками, немытыми телами… В квартире был не бардак, а просто свалка… Нечто подобное я видел лет десять назад, когда мы занимались с братвой жильем – скупали за бесценок квартиры доходяг, выселяя их «в Могилев», то есть практически на тот свет. Если точнее, выселяли бедолаг в Сланцы – там их принимали ребята из местной группировки. У тамошних братков была простая задача – доходяг погружали в последний, длительный запой, после которого отвозили в крематорий. У нас был договор, чтобы процесс переправы на тот свет был гуманен и происходил по возможности естественным путем и все-таки некоторые экземпляры были удивительно живучи. Один доходяга вообще оказался двужильным. Он пил стеклоочиститель ведрами и лишь посинел лицом. Когда терпение бригадира иссякло, долгожителя опоили снотворным и уложили спать лицом в подушку… А на освободившейся адрес привозили новых. Бизнес приносил баснословную прибыль. Доходяги в любом случае доживали свои последние дни на этом свете. Многих просто клали как мешки трухой в машины перед отправкой в последний путь, «в Могилев» – моя шутка, вычитал где-то, что так в шутили чекисты в Гражданскую, когда выводили на расстрел попавших в революционный замес бедолаг.
На моей памяти был только один прокол. Спившегося мужика, владельца трехкомнатной квартиры в Веселом Поселке, готовили к отправке. Что бы он не учудил что-нибудь до подписания документов, выдали ему приличный аванс. Когда заявились с нотариусом и документами в адрес, увидели живописную картину – мужичонка лежал среди оберток от «Марса» и «Сникерса», полдюжины пустых бутылок из-под «Амаретто» и коньяка, остатков твердокопченой колбасы – мертвый. Все-таки учудил. Посмеялся над нами. Серега в сердцах даже пнул его ногой. Думаю, ему аукнется это еще на том свете.
Теперь провернуть такие схемы было гораздо сложнее и думаю поэтому еще до сих пор Лиза не лишилась своего жилья. Жилья? Мой Бог! Что еще можно добавить к тому, что посреди комнаты, в которую я только заглянул, на полу лежал кусок засохшего дерьма.
Мы оставили пакеты в коридоре и выскочили на лестничную площадку. В спину нам еще неслось плаксивое, хныкающее:
– А чаю то? Чаю? Чаю… пппопейте!
Лиза молчала и дрожала в машине, склонив голову к коленям. Внезапно она разревелась.
Я не успокаивал, не уговаривал, просто рулил. В такую минуту, что не скажешь – все будет мимо.
На центральной площади у церкви я припарковался, мы спустились к цепному мосту и присели на берегу. Река сильно обмелела в последние дни и была сплошь затянута длинными зелеными и лиловыми водорослями, над которыми кувыркались бабочки и какие-то мелкие птички.
Лиза сидела нахохлившись, шмыгая носом, глядя перед собой покрасневшими глазами.
– Знаешь, Лиз, а ведь в этом самом месте я впервые искупался в этой реке. В детстве. Мы с отцом только приехали в город, ждали автобус, а я как увидел реку так и скатился кубарем сверху. Тогда тут машин совсем мало было. А у церкви автовокзал был, мороженым торговали. Мороженое местное было: льдистое, помню, какое-то ненастоящее. А по мосту еще автомобили ходили. Новый мост еще не построен был. Сначала в одну сторону едут, потом в другую….
– Ненавижу ее. Чтоб она сдохла. Убедился теперь? Что скажешь? Что мама – это святое?
– Лиза, послушай… Постарайся понять. Есть в мире страшные болезни. Шизофрения, например. Или рак, слыхала? Заболеет человек и кричи-не кричи, бейся-не бейся, а поделать нечего…Только к врачу. Твоя мать больна. Болезнь страшная, согласен, но это болезнь. Пожалей ее. Прости ее.
– Простить? А она бабушку бьет – ты знаешь?! Тоже простить? Я последний раз схватила сковородку, замахнулась, как закричу: убью, если еще раз тронешь! И убила бы! Бабушка сковородку выхватила, меня выпихнула с кухни… А эта льет крокодиловы слезы: доча! доча! Тьфу! Ненавижу! И зря мы ей подарков напокупали. Все пропьет теперь. Лучше бы бабке чайник купили. Она мается с этой печкой каждый раз.
Мы купили чайник. Купили еще всякого барахла. Настроение у Лизы повысилось. Она грустить долго не умела.
Я отвез ее обратно до камня, дальше дороги не было даже для моего джипа, и она, обвешанная сумками и пакетами, пошла по тропинке вверх, оглядываясь и изо всех сил улыбаясь, качая бедрами, подпрыгивая, словом, всем видом говоря: спасибо, спасибо, спасибо!
За ужином сеструха долго и безуспешно выпытывала из меня подробности нашей поездки. Про визит к маме я так и не рассказал. Сестра вздохнула, наконец.
