– Она ведь начинала в моей школе. Толковая была девочка. А потом, как папашу посадили, мама пить начала, гулять направо и налево. Раньше бы за такое родительских прав лишили, а сейчас… Хорошо бабка Авдотья жива еще. Приглядывает. Да как углядишь? Весной связалась тут с цыганом, Яшей. Он ей в отцы годится. Правда, мы тут в РОНО написали письмо, участковый наш вмешался. На этом Яше, скажу тебе, клейма негде ставить. А толку… Школу закончит и поминай как звали. А ты-то чего вдруг?
– Жалко стало.
– Жалко… Она в жалости ничьей не нуждается, скажу тебе. Смотри… как бы тебя не пришлось жалеть…
Ночевал я на сеновале, на перине, которую набил сеном. Корову Ленка не держала, овец тоже. Было с пяток кур и петух. В сумраке они шуршали на насесте и изредка переговаривались спросонья тихим квоканьем. Иногда над головой зависал комар и долго примерялся для атаки. Я терпеливо ждал, чтоб одним ударом завершить его земное путешествие. Почему-то вспоминались при этом буддийские монахи из документального фильма, и как они метут перед собой веником, чтобы ненароком не раздавить какого-нибудь муравья. Потом я вспомнил того самого пьянчужку, помершего среди фантиков «Сникерсов» и бутылок «Амаретто» польского разлива, и у меня сжалось сердце. Сам не знаю почему, но этого бедолагу я вспоминал часто. В комнате он лежал на полу, в спортивных рейтузах и порыжевшей тельняшке, подогнув к животу колени и положив под голову руку. Я еще подумал, увидев, что так, наверное, он спал в детстве. Открытая бутылка коньяка была наполовину пуста. Интересно, подумал он, раздирая обертку «Сникерса», что жизнь удалась? Абсолютно никчемный человечешко. Серега презирал таких, говорил, что они мусор эволюции. Потом я вспомнил смертельно усталое лицо женщины, которая отправлялась «в Могилев» вместе с пьяно улыбающимся дебилом-сыном и ее тихое «спасибо», когда Жека закинул последний тюк в кузов грузовика. Понимала она, что ее ждет? Такого опустошенного, измученного взгляда, как у нее, я не помнил. Ей было уже все равно. И все-таки она благодарила нас, таких же молодых, как и ее сын, за помощь – это был тихий глас человека в орущем, жрущем, абсолютно бесчеловечном мире. Мы возвращались в Питер этим вечером по раздолбанному таллинскому шоссе в полном молчании. Может быть, каждый из нас вспомнил о своей матери, не знаю. Просто погано было на душе и напились мы на ночь глядя, с Жекой, в хлам.
– Ты что думаешь,– орал Жека мне в лицо – я буду всю жизнь заниматься этим дерьмом?! Хрена вам всем! У меня все продумано. Уеду! Есть одно местечко! Не скажу где! Хрен вы меня там найдете! Буду уток кормить… в пруду. Не веришь?
– Не верю – отвечал я.
Жека плакал, мотал головой.
– Нет, ты верь. Пожалуйста. Нельзя не верить… Я Аньку люблю, понял ты? Всю жизнь за нее буду молиться…
На моих глазах Жека разнес голову пацану бейсбольной битой, когда тот опорожнил мочевой пузырь на колесо моей машины. Я тогда так и не мог понять: Жека – он кто? «Правильный пацан» – сказал про него Серега. На похоронах. На Южном кладбище. Мы только что закопали Жеку в «правильном» гробу и теперь говорили «правильные» слова, а Шамиль уже подкидывал на ладони ключи от Жекиной девятки и улыбался. Зареванная Аня стояла у холмика свежей земли и тупо била по нему носком сапога. Вообще-то Жеке повезло. Он словил случайную пулю на «стрелке» и ушел мгновенно, без лишних слов.
Дальше вспоминать не хотелось. Петух впотьмах забил вдруг крыльями и курочки тоже заволновались. «Все!» – приказал я себе и погрузился в сон.
– Вам плохо – не ропщите! – сказал Георгий Семенович сердито – А с чего Вы взяли, что должно быть хорошо? Если Вы годами едите сладкое и мучное и не двигаетесь, то наберете вес, а то и заработаете диабет. Вы знаете это и не жалуетесь на несправедливость! А если у человека болит душа, жалобам нет конца! Удивительно. Сейчас я обману, украду, солгу, а завтра буду весел и беспечен! Нееет, так не бывает, друзья.
– Почему же? Я видел таких.
– Бросьте! Вы принимаете нервное возбуждение за радость, а утоленное тщеславие за счастье. Гордыня ведь имеет много ликов, посмотрите глянцевые журналы и убедитесь. Только за этими лучезарными улыбками все равно стоит мрачный демон, который ненавидит всякого, кто способен по-детски простодушно радоваться жизни. Умри ты сегодня, а я завтра – вот и вся философия этих людей.
Мы уже привыкли к этим вечерним беседам. Часикам к восьми я приходил к Георгию Семеновичу в гости, он наскоро накрывал стол, я выкладывал на него банки с кока-колой, сигареты, зажигалку, с удовольствием вытягивал ноги и мы обменивались мыслями, которые томили нас целый день.
– Скажу Вам в утешение, Олег, – Георгий Семенович поднял указательный палец вверх – вы страдаете – значит живы. Значит не все потеряно. Что Вас мучает, скажите?
