Уже в глубоких сумерках я проводил ее до дома. Жулька встретил нас у забора, извиваясь всем своим белым телом, как змея.
– Жулька, мальчик мой. А Жульку возьмем с собой? Он без меня умрет от тоски.
– Посмотрим.
Вышла к нам и бабка Авдотья с веткой в руках, от комаров
– Лиза, где тебя черти носят? Ты, Олег? Я заснуть не могу. Все жду, когда этот Ирод окаянный припрется. Страшно нам.
– Не бойтесь, Авдотья Никитишна. Теперь не при припрется. А я вот завтра еду в Петербург. На недельку, я думаю. Дела сделаю и – обратно. За Елизаветой. Нет возражений?
– Возражения-то есть, только кому они нужны то, эти возражения – отмахнулась бабка – Вы же все равно что задумали, то и сделаете.
– Сделаем все по закону, не волнуйтесь – сказал я. – Слово даю.
Лиза демонстративно, пока бабушка не ушла, поднялась на цыпочки и прилепилась к моим губамтак долго, пока я не отпихнулся, переводя дух.
– Вижу, как по закону – пробормотала бабушка, махнув рукой.
Утром сестра собрала мне в дорогу узелок с яйцами и помидорами, перекрестила.
– Наша завуч, Салтычиха, до сих пор не переносит, когда крестятся, старая закалка. А мне все равно, пусть. Спасибо за гостинцы, за все спасибо. Буду ждать, как и договорились. С Богом!
…Петербург неприятно ошеломил меня своей враждебной огромностью и шумом. «Вернулся? – словно говорил он ехидно – беленький и пушистый? Погоди, скоро я выщиплю твой мех, станешь опять облезлым». Обычно на это у него уходило два-три дня. Поэтому, не дожидаясь неизбежного, я первым делом сходил в Александро-Невскую лавру. Это была единственная церковь, которую я хорошо знал, в которой бывал когда-то еще в юности и в которой мы с братвой отпевали Серегу. Обогнав пеструю кучку туристов с очкастой теткой-экскурсоводом, я вбежал по ступеням наверх, и нырнул в прохладный, колеблющийся сумрак. Народу было немного. Слонялись два-три пожилых иностранца с вежливо-постными физиономиями и фотоаппаратами на груди, у некоторых икон застыли безмолвные фигуры женщин в платках. Я купил свечи, рассовал их перед свободными иконами, пробормотав что невразумительное ни Богу, ни себе, и осенил свою грудь изломанным крестом. Знакомая, суетливая неловкость уже тормошила меня. Когда-то мне было стыдно за то, что я здесь, потом за то, что я долго не был здесь, но очевидно, что я до сих пор был случайным здесь. Нечто подобное я испытывал в Эрмитаже, куда почти насильно, под конвоем, приводила меня жена. В Эрмитаже я сгорал от желания дать хорошего пинка какому-нибудь тощему очкарику, застывшему перед Данаей, чтоб он лежал, распластавшись на полу, и гадал, что же это было. Чистенькая старушка-смотрительница на стуле вызывала во мне ярость. Хотелось встать перед ней и расстегнуть ширинку. Чтоб рот открыла от ужаса и изумления, старая вобла. Во мне вообще ярость возникала все чаще и по пустякам. Особенно бесили чистенькие и ухоженные, с довольными лицами.
В церкви меня всегда не покидало ощущение, что кто-то подглядывает за мной и ухмыляется. Сначала это была наша классная руководительница, потом Пека, который носил на груди какой-то сатанинский знак и хвастался, что его хранит сам Один, а потом кто-то безликий, но циничный, насмешливый и злой. Я сопротивлялся. Я делал строгое, аскетическое лицо, стараясь думать о вечном, но прекрасно и отчетливо видел все вокруг в каком-то извращенном свете и чувствовал, как что-то выталкивает меня вон, как инородное тело. Я догадывался, что моя борьба происходит не зря и за упорство меня ждет награда. Ждал, когда меня оставят в покое, молился как мог. Награда действительно приходила, когда я выходил из церкви: на душу нисходило некоторое умиление самим собой. И тогда я щедро жертвовал нищим, сурово отводил глаза от оголенных женских ног и долго не трогался с места в машине, пытаясь сохранить в сердце катастрофически угасающий огонек любви к ближнему. Из братвы мало кто посещал церковь, кроме панихид и венчаний, но все пацаны любили повторять, что «все под Богом ходим» и тех, кто ходил, уважали, и даже просили помолится за удачу.
За что я хотел помолиться сегодня?
Я присел на лавочку в закутке, под окнами, в которых трепетались солнечные блики и перевел дух. Куда торопиться? Решил, что просто передохну. Вспомнил отца Георгия и мысленно к нему обратился: «Вот, сижу. В Церкви. Как обещал». Внезапно рядом присел пожилой, крепкий мужик, в котором легко угадывался полковник в отставке с богатой армейской биографией. Он искоса посмотрел на меня и дружелюбно пихнул в бок.
– Служил?
Я что-то невразумительное проговорил в ответ. Вообще-то я давно заметил, что меня часто принимают за бывшего военного, или за сотрудника милиции. На бандита я был не похож. Не знаю, в чем тут причина. Может в высшем образование, которое скрадывало последствия моего образа жизни, а может в хронически задумчивом выражении моего лица. И второе «погоняло» мое было соответствующее – «Студент».
«Полковник» был вполне доволен моим ответом.
– Крещеный?
– Было дело.
