Макару казалось, что это не отец говорит, а кто-то другой, зовет его в лесные трущобы, искать несметные богатства, спрятанные там. А Яков увлекался и грезил ушедшим счастливым временем.
— Мало ли здесь богатства у нас, на Урале. Всячины хоть лопатой греби, только уметь надо найти и умеючи взять. Упорство тут большое требуется и любовь к земле.
— И платина есть?
— И платина есть. Ну, это не в нашей стороне. Это туда, дальше. Надо ехать, где кержаки живут. Там не то, что платина, радий имеется.
— А это что?
— Радий-то?
— Ну?
— А это тоже металл, и где он сокрыт, никому неизвестно, а есть.
— А какой он?
— А он… Кто его знает?.. Никто его настояще не видывал. Вишь, этот металл, недоступный человеческим рукам. Сказывал мне отец, — твой дедушка Елизар, — что в одном месте объявился этот радий. Будто, это били шахту, и вдруг один старатель смотрит, а в углу что-то светит, как два языка огненных из земли высунулись и поводят концами. И огонь это не такой, как в нашей печке, а необыкновенный огонь… вроде радуги, только ярче. А он, значит, слыхал, что есть такое дело — радий — и светится. Бросился в угол и хотел схватить! Как его шибанет!..
— Обожгло?..
— А кто-ё знает? Не то обожгло, не то так какая-то сила дернула. Только когда он вылез оттуда и рассказал, так тут же, значит, бросились туда, а радия уже больше не видели. Ушел. Умеючи надо брать его.
Желание знать больше у Макара росло. Как только отец ложился, он говорил:
— Тятя, расскажи что-нибудь.
Яков иной раз упрекал сына:
— Все вот тебе расскажи, а когда учился, то плохо слушал. Учитель, поди, не меньше моего знает.
— В школе не так рассказывают, как ты.
— Лучше?..
— Нет, хуже!
Яков, польщенный, забирал в горсть густую бороду и начинал рассказывать истории.
Во время крепких морозов Скоробогатовы отсиживались дома, не выезжали в рудник. Тогда к беседам их присоединялась и Полинарья.
— А помнишь, отец, как мы хорошо жили, когда у нас дом был в Патраковой улице?
— Ну, как не помню. Я робил тогда на Вилюе. Видимое золото было тогда. Как посмотришь на ковш, так и видно, — оно блестками в песке-то сидит. Тогда еще бродяжки старосту церковного из Жирянки ухлопали на Вилюйском тракту.
— Верно… Мы тогда с руднику ехали, второй ли, третий ли год с тобой жили, — вспоминала Полинарья. — Еще тогда памятник тут ставили у ельника. А ельник-то какой страшный был!
— Это кто, бродяжки? — спросил Макар.
— А просто мужики, беглые из острога. Убегут и живут где-нибудь в покосной балагушке или возле приисков околачиваются. Летом гуляют, а к зиме в острог сами лезут.
— А как?
— Очень просто. На глаза лезут. Ну, стражник ли, j урядник ли — заберет в каталажку.
— И все они злые?
— Да — не… Были и добрые ребята. У меня один робил целое лето. Воды не замутит, бывало.
— А помнишь, отец, этот робил у тебя? Ну… на барина-то походил который. Ты еще тогда приехал с рудника и рассказывал, что не то барчонок, не то из служащих.
— О-о! Ну, как не помню! Тот потом политиком оказался. Меня в ту пору пытали таскать-то по приставам, да по жандармским. Пришел к жандарму, а его вывели на двор да на фотографию давай снимать.
— А, как это политика?..
— Это дело непонятное. Тут всяко говорят, кто, видно, как скажет. Одни говорят, — за правду люди идут, против законов наших. Другие говорят, — против царя и бога идут, самим охота в цари выйти. Студенты, говорят, все это.
— А это кто, студенты-то?..
— А это народ такой, который ни бога, ни царя не признает.
— Да вот с того разу и начало… с того разу и полетело у нас… всё чомором пошло, — укоризненно сказала Полинарья.
— Ну, хоть не с того раза… После того золото стало отказывать. О ту пору еще дом достраивали на Патра-ковой.
— Не про дом говорю я. А пировать ты стал о ту пору шибко.
Якова не рассердил упрек. Улыбаясь, он подзадорил Полинарью.
— Богаты будем, погуляем еще. Коли фарту не будет, и нищими умрем. Все равно места в земле хватит.
Он посмотрел на сына и лукаво подмигнул.
— А и будем богаты — ей-богу, будем!..
Макар попробовал представить себя богатым как Трегубовы. Закрыв глаза, он видел в шахте груды золота, черпал его прямо ковшом и ссыпал в мешок. Откапывал золотой песок и видел — в углу что-то светит. Там — радий! Макар схватывал, катал в руках камень тяжелый, как свинец и чуть теплый… от него по забою лучился радужный свет, брызгал, разливался во все стороны… Как бы сбоку Макар смотрел на себя и видел свое лицо, освещенное бледнооранжевым светом, щегольски подкрученные усы. Видел на ногах высокие ботфорты с лаковыми подклейками, бархатную рубаху, вышитую фисташками, с густокровавым отливом в складках, суконный пиджак.
Рассказы отца будоражили молодого парня. Он чувствовал, как руки его крепнут, просят настоящей работы. Свесив голову в шахту, он кричал:
— Ну-ка, тятя, вылезай, я спущусь!
Иной раз Яков, отругиваясь, оставался в забое, а иной раз уступал сыну. Макар, ловко зацепив ногой за крюк, скрывался в квадратной дыре шахты. Яков, зазевавшись, не успевал вытаскивать и отсыпать бадью, и Макар кричал снизу:
— Давай!.. Пошел!
Вечерами он уходил в лес с ружьем.
