Не получается. Чтобы увидеть написанное, придется затаиться прямо у Вороны под рукой. Пребывая в этом теле, Локон испытывала лихорадочное возбуждение и неодолимое искушение рискнуть. И вместе с тем она колебалась, не будучи уверена в своих силах. Ведь даже в тени ее новообретенная сущность так или иначе различима для человеческого глаза.
Надо подобраться поближе. Самую чуточку ближе.
С невероятным трудом, но Локон удержалась. Это как отказаться от еды, когда зверски голодна. Ее полуночная сущность требовала того, для чего была призвана. Разве не слежки ради Локон вдохнула жизнь в полуночные споры?
«Нет, рано. Ждем… Близится вечер, и скоро Ворона, как обычно, отправится ужинать. До ее возвращения я наверняка успею выяснить, что у нее в книжице, – подумала Локон, успокаивая свое полуночное естество. – А пока – ждем…»
«Ждем…»
«Ждем, я сказала!»
Наконец прозвенела рында, возвещая о начале вечерней трапезы. Ворона закрыла книжку, сделала долгий глоток из фляги и поднялась из-за стола. Она прошла к двери, сняла треуголку с колка и заперла за собой каюту.
«Пора!»
Полуночная Локон выскочила из тени и вскарабкалась по ножке стола при помощи когтей, которые оказались на редкость острыми для такой податливой сущности. Запрыгнув на крышку стола, она так азартно устремилась к книге, что лапки подламывались и проваливались в тельце, а затем выпячивали из боков нелепыми наростами.
Локон добралась до книжки, вцепилась в нее зубами, распахнула на том месте, где Ворона оставила закладку.
Что это?.. Слова?! Слова, от которых пахнет пылью? Пыльные, грязные чернильные буквы, от которых слезятся глаза? Зачем они нужны? И ради этих глупых и скучных слов мы так рисковали?
«Слова. Читай их!»
Полуночная сущность не желала читать, однако Локон заставила ее выпучить глаза так, что те едва не вылезли из орбит. Рябившие буквы постепенно обрели знакомые очертания. Локон отметила, что текст не рукописный – каждое слово представляет собой оттиск на бумаге, сделанный с помощью какого-то неведомого устройства. Однако почерк на полях, которым были сделаны пометки, похоже, принадлежал Вороне.
«Неужели я наконец нашла способ избавиться от моей напасти? – писала Ворона. – Неужели получится вытравить споры из организма и очистить кровь?»
«Любопытно», – подумала полуночная Локон, переключаясь на текст книги.
«Совершенно очевидно, что Ксизис настолько могуществен, что может излечить любой недуг. Сохранилось свидетельство, что в 1104 году один из просителей Ксизиса был исцелен от рака в последней стадии. Не будет лишним упомянуть, что этим просителем был Дельф с Зефирных островов – известный и уважаемый ученый, слову которого можно верить безоговорочно.
Есть и другой пример избавления от крайне тяжелого заболевания. В 1123 году королева Бэк Пятнадцатая, будучи гестатором спор, обратилась к Ксизису и внезапно пошла на поправку. Надо заметить, что за несколько тысячелетий, отраженных в хронике, никому, кроме королевы Бэк Пятнадцатой, выжить в подобных обстоятельствах не удавалось…»
«Глупые, нелепые слова! Каждое врезается в глаза, что твоя заноза! Ну зачем? Надо что-то срочно разгрызть! Что-то, из чего заструится теплое и солоноватое…»
И вновь Локон, извиваясь всем своим полуночным существом, вступила в схватку с самой собой. Подрагивая, зыбясь и ежесекундно меняя форму, она едва не разрывалась на части от переполнявшей ее ярости. В конце концов Локон победила и вернулась к прежнему облику крысы, хоть и весьма помятому. Она листала книжицу с помощью зубов и бегло прочитывала пометки на полях. Казалось, ни одна из записей Вороны уже не могла ее заинтересовать, как вдруг взгляд остановился на двух фразах, что ранее она слышала от Хака.
«Тайные встречи с Уивом дают повод надеяться, что путь к нужному мне месту отыскать все-таки можно. Жаль, что он оказался никчемным вымогателем. Ну, хоть смерть принял с достоинством!»
Локон вернулась к началу главы, чтобы выяснить, что же такое этот всеисцеляющий Ксизис. Целебная трава? Зелье?
Оказалось, что ни то ни другое.
«Ксизисрифлиэль жил во дворце на дне Багряного спорового моря. Каким образом он там поселился – загадка. И хотя его точный возраст – загадка неменьшая, свидетельства гласят, что провел он там не меньше трех столетий.
