То был прекрасный повод для торговца тканями и джентльмена Ричарда Уиттингтона устроить в своем доме небольшой пир. Не менее естественным явилось и приглашение на торжество их общего друга Булла. Обдумывая же список прочих гостей, он типичным для себя образом учел серьезную проблему, с которой столкнулся его друг и давний партнер Джеффри Дукет.
Поэтому для Булла стало приятным сюрпризом соседство с женщиной, чьей скромной и изысканной чувственности он не мог не оценить по мере того, как длился вечер. Ему польстило, что и она как будто проявила к нему интерес.
– По-моему, в настоящее время она совершенно свободна, – шепнул ему под занавес Уиттингтон.
Дукету же он весело сообщил с утра:
– Вся прелесть в том, что пожениться им никак невозможно!
Поднялся немалый шум, когда прошел слух, что Булла видели покупающим букетик цветов, который, как были основания полагать, предназначался в подарок сестре Олив.
С началом нового века в Лондоне сложилось единое мнение насчет редкой удачливости семейства Дукет. Там было семеро здоровых детей, сам Дукет продолжал наращивать свое солидное состояние, а Тиффани стала наследницей куда богаче, чем могла надеяться.
Ибо в 1395 году скончался сперва наследник Боктона, а после – его скорбевший отец. Любимое старое поместье в Кенте перешло к Гилберту Буллу, брату покойного, который стал богатейшим представителем рода за всю его историю. Поскольку, как он отметил, ему, быть может, недолго осталось наслаждаться этим местом, Булл покинул дом на Лондонском мосту, доставшийся Тиффани и Дукету, и перебрался в родной, в котором прошло его детство. Его роман с сестрой Олив продолжался восемь лет и был неоспоримо успешным. При ее удобной и чуткой доступности его матримониальные чаяния вскоре иссякли. Когда же он увидел своих развеселых внуков, они не могли не пленить его сердце. Что до родовой гордыни, то она отчасти улеглась, когда один из герольдов Геральдической палаты указал ему, что, поскольку Дукет обладал собственным гербом, а Тиффани являлась, как он выразился, гербовой наследницей, гербы Булла и Дукета можно объединить и тем хотя бы геральдически обессмертить Буллов для грядущих поколений. Любуясь из Боктона волшебным видом кентского Уилда, старый купец рисовал себе мягкий и ласковый свет, окутавший годы его покоя.
Этот прелестный пейзаж был несколько омрачен прежде, чем купец упокоился навсегда.
Начавшись за здравие, правление юного Ричарда II закончилось плохо. Многим при дворе казалось, что успешное подавление крестьянского восстания вскружило ему голову. Невзирая на храбрость, он, в отличие от Черного принца, не выказал никаких способностей к военачалию. Его безумно экстравагантные идеи порой восхищали – например, возведение новой красивой крыши для Вестминстер-Холла. Другие же ничуть, как вышло с неуемными расходами на фавориток. И вдруг на исходе столетия его поведение стало настолько сумасбродным, что после крупной ссоры из-за феодального наследства сын Джона Гонта Генри взялся за оружие и сверг его.
Генрих IV из дома Ланкастеров, как называлась его ветвь королевского рода, правил достойно. Однако Булла все равно оскорбило нарушение права собственности. Новый король узурпировал законное место предыдущего. Вселенский порядок нарушился.
– В конечном счете это обернется бедой, – предупредил родных Булл.
Годом позже, в 1400-м, легла тень погуще.
Чума. Она вернулась в Лондон летом. Булл перевез семейство в Боктон, невзирая на протесты. Там, на высокой гряде, он, как в юности, выжидал, пока бедствие пройдет стороной. И только в конце октября, когда уверился в безопасности, он осмелился вернуться со всеми в Лондон, где обнаружил, что тьма вновь поглотила дорогих ему людей.
Отошедший от дел Чосер обосновался в милом домике в Вестминстере аккурат между дворцом и аббатством. Вокруг благоухал очаровательный сад, обнесенный стенами. Он провел там лишь год, работая над «Кентерберийскими рассказами», и его жизнь внезапно оборвалась пресловутым чумным летом.
– Как я не вспомнил о нем? Почему не увез в Боктон? – убивался Булл.
Впрочем, когда он вошел в дом, для него осталось неясным, была ли причиной смерти чума или что-то другое. Садовник сказал, что чума; монахи – что нет.
– Но я могу поручиться в одном, – уверил его один монах. – Он принял хорошую смерть. В конце он, знаете ли, раскаялся во всех своих трудах. Эти басни были нечестивы и безбожны. Чосер поручил нам сжечь все, – добавил он с удовлетворением.
– И вы сожгли? – спросил Булл.
– То, что нашли, – ответил монах.
Булл гадал, мог ли его друг, мучимый агонией, прокричать такие слова. Как знать? Но он припомнил сей обширный и грандиозный труд, оборванный смертью и столь безнадежно, ошибочно написанный по-английски, – все это уже не имело значения.
– Все равно потеряют или забудут, – изрек он горестно, покидая дом.
Его вели через аббатство, колокола созывали на вечернюю службу.
– Хотите взглянуть на его могилу? – любезно осведомился монах и проводил его к месту.
