Так оно и было. Через час они услышали, что положение придется исправлять. Но этим дело не кончилось. Доггет и сын сразу поднялись на борт, но лишь покачали головой, когда вернулись:
– У них ничего нет для ремонта.
Таким образом, когда они покинули Саутгемптон, шел уже август. Впрочем, погода стояла хорошая, и настроение улучшилось. Они миновали песчаное побережье близ Нью-Фореста, затем – высокие скалы и бухты Дорсета. На заре следующего дня они удалялись от побережье Девона, когда Марта услышала крик:
– Они останавливаются!
В «Спидвелле» открылась течь.
Наконец его признали снова годным для плавания, и на обоих кораблях подняли паруса. Пять дней они медленно шли на юг при умеренном волнении. На шестой, удалившись на шестьсот лиг, «Спидвелл», как заметила Марта, осел и несколько завалился назад. Часом позже оба корабля повернули обратно.
– «Спидвелл» прогнил и не может идти дальше, – сообщил собранию пассажиров капитан Джонс по возвращении в западный порт Плимут. – «Мейфлауэр» потянет только сотню человек. Двадцать должны остаться.
Джон Доггет, терпевший шесть недель, нарушил повисшую тишину.
– Мы остаемся, – сказал он, и дети кивнули, даже старший. – Хватит с нас твоих затей.
И Марта не могла их винить. Остальные тоже признались в нежелании продолжать путь.
– Они не собираются этого делать, – поделился с ней старший.
И вот в сентябре 1620 года от Рождества Господа нашего отцы-пилигримы подняли в конце концов на «Мейфлауэре» паруса и вышли из Плимута, но без семейства Доггет, которое вернулось в Лондон.
Ясным утром в начале октября сэр Джейкоб Дукет возвращался домой и натолкнулся на Джулиуса. Сын посмотрел чуть неуверенно, и мужчина осведомился, в чем дело. Помявшись, Джулиус произнес:
– Отец, вы помните тех людей со смешными руками?
Сэр Джейкоб нахмурился.
– Ну так я снова их видел, с Карпентером, – продолжил мальчик. – По-моему, они к нему переехали.
Для сэра Джейкоба это стало страшным ударом, ибо ранее в том же году он анонимно и через третьих лиц заплатил проклятой семейке большие деньги – лишь бы убрались. Вечером, после нескольких часов бдения за графином вина, чего обычно никогда не случалось, сэра Джейкоба Дукета хватил удар. Через два дня стало ясно, что дела его придется принять сыновьям – Генри и Джулиусу.
* * *
Привычная картина тех лет: каждым вечером на закате она выходила на возвышенность Уилерс-Хилл и глядела на восток.
На что она смотрела? На широкие поля, раскинувшиеся внизу, на изгибы реки? В погожий день открывался вид на Атлантику, но что женщина высматривала в море? Никто не спрашивал. Вдова Уилер держала свои мысли при себе.
Владения Уилера были типичными для Виргинии тех времен – несколько сот акров земли, крестьянская ферма. От самого Уилера толку было немного, но вдова трудилась не покладая рук. Она всем заправляла сама, работала в поте лица. Еще имелось двое рабов, но рабство в Виргинии было в самом зачатке. Большинство работников – англичане, отбывавшие повинность: бедняки, должники, мелкие преступники, обязанные отпахать десять лет ради освобождения. Она прослыла справедливой, но беспощадной особой. Однако главной причиной процветания хозяйства был ее выбор посевной культуры: каждый ярд, как часто бывало в Виргинии, был отдан под единственное растение; огромные зеленые листья шумели на ветру, подобно многим и многим лоскутам парчи.
Табак. С тех пор как Джон Рольф, супруг Покахонтас, ввел его в обиход, виргинский табак вошел в великую силу. Несколько лет назад его отправили морем двадцать тысяч фунтов, а в этом – кто знает? – быть может, и полмиллиона.
Взяв неуверенный старт, Виргинская колония стремительно разрасталась. Теперь поселенцев были тысячи, и с каждым годом они осваивали все больше земли. Некоторые фермеры покрупнее преуспели настолько, что начали импортировать из Англии кое-какие предметы роскоши. Но вдова Уилер почти ничего не покупала. Возможно, дело крылось в ее пуританстве, а может быть, просто в скупости. Судить было трудно; приходилось признать, что мало кто из соседей знал ее достаточно хорошо.
Они бы наверняка удивились, узнав, что почтенная вдова Уилер пятнадцать лет прожила с пиратом Черным Барникелем.
По правде говоря, их странные, неровные отношения не исчерпывались этим описанием. Сама же Джейн все эти годы характеризовала их много проще: «Я его женщина».
Она стала его женщиной в том первом путешествии. Выбора не было. Она, уже беременная, была его женщиной, когда он оставил ее рожать в африканском порту, куда вернулся через несколько месяцев, в восторге обнаружил, что обзавелся сыном, и осыпал ее подарками. Пять плаваний, дюжина портов, еще трое детей. Ее жизнь прошла в местах диковинных, экзотических, от государств Карибского бассейна до Леванта.[56]
