Все дело заключалось в монополиях, которыми, конечно, обладали крупные торговые компании. Строго говоря, наверное, без привилегий, дававших исключительные права на торговлю в дальних краях, при инвестициях столь значительных было не обойтись. Но Генри говорил о сделках незначительных:
– Хочешь открыть пивную? Тебе понадобится лицензия – обратись к фавориту. Золоченая канитель? Изволь, у моего приятеля есть монополия. Крохотная монополия, Джулиус, все равно стоит целое состояние. И так заведено при всех дворах.
Особенно при дворе Стюартов, мог бы добавить он.
Когда Джулиус достиг зрелости, то поводом для его беспокойства стал именно королевский двор.
Не приходилось отрицать, что между новым домом Стюартов и английским народом существовал разлад.
Личность короля Якова лишь ухудшала дело. Он и прежде не отличался особой моралью, а к старости превратился в позорище. Был ли он вправду гомосексуалистом или испытывал лишь старческое влечение к юношам, никто наверняка не знал. «Но он буквально исходит слюной», – делился Генри. К счастью, наследный принц Чарльз обладал и достоинством, и высокой нравственностью, а потому пуританское население Англии закрывало глаза на отца и обращало взоры к отпрыску. У короля действительно имелись фавориты. Наибольшим, который вскоре стал заправлять всем, был Бекингем – юноша редкого обаяния, недалекого ума и до того ладный собой, что король Яков произвел его в герцоги. Многие считали, что монополий у Бекингема и его друзей стало слишком много.
– Он, как и все фавориты, задел старую аристократию, – объяснил Генри. – Они готовы при случае расправиться с ним.
Но это были обычные придворные распри, с которыми король мог разобраться. Настоящая проблема, намного глубже, возникла меньше чем через год после того, как сэра Джейкоба хватил удар.
Парламентская сессия 1621 года началась за упокой. Во-первых, король Яков не созывал парламент уже несколько лет. Правда, и денег не просил, но за истекшие столетия депутаты привыкли к регулярным консультациям. Они чувствовали, что ими пренебрегают. И если кому-нибудь из аристократов хотелось обуздать зарвавшихся придворных фаворитов, то палата общин расположилась их поддержать, и стоило всем собраться в Вестминстере, как депутаты нашли способ напомнить королю, кто они такие на деле. Избранный метод наполнил двор удивлением.
Новости принес Генри.
– Импичмент! Такого не было со времен Плантагенетов.
По правде говоря, палата общин поступила довольно разумно. Депутаты осудили не самого Бекингема, а двух коррупционеров помельче, и прелесть импичмента состояла в том, что эта процедура была доступна как палате лордов, так и палате общин в обход короля. Сигнал подали ясный: пора вести себя с парламентом полюбезнее. Одна беда: вроде бы просвещенный, хотя и не без странностей, король Яков с чего-то взял, что коль скоро монархи являются Божьими помазанниками, они и правят по Божьему праву. А потому их подданные обязаны подчиняться, ибо монарх не мог ошибаться. Таков Закон Божий, сказал он, и он был всегда – притязание, которое наверняка привело бы в ужас средневекового церковника и рассмешило бы любого Плантагенета. Тюдоры позаботились обзавестись в парламенте советниками, а Елизавета была мастером компромиссов. Но король Яков ожидал только повиновения. Палата общин подала петицию с протестом.
– А он ее разорвал, – доложил Генри с мрачной веселостью.
– И что же дальше? – встревожился Джулиус.
– Ничего, – рассудил Генри. – Парламент зол, но понимает, что король стареет. Бояться нечего.
Вернувшись в Лондон, Доггет и Марта в тревоге ждали, не потребует ли неизвестный благодетель, проведав об их возвращении, свои деньги назад. Но тот, таинственный, хранил молчание. Следующим вопросом было: что делать? В конце концов проблему разрешил Гидеон Карпентер. Его отец Катберт внезапно скончался вскоре после их отъезда, и Гидеон предложил Доггету совместное дело. Они подыскали дворик с мастерской у самой вершины Гарлик-Хилла, а также жилье поблизости, а потом взялись за починку всего подряд, что принесут. Джон скучал по лодкам, но дел хватало.
И с этих пор, когда по церковным праздникам они ходили в церковь Святого Лаврентия Силверсливза, сэр Джейкоб в бессильном отвращении взирал на проклятое семя – скованный как парализовавшим его ударом, так и тем фактом, что, даже если бы заговорил и потребовал вернуть деньги, люди рано или поздно спросили бы, зачем он их дал. Тем временем Джулиус, видя, что отца буквально трясет от ярости при виде этой компании, мог сделать лишь вывод об исключительной греховности Марты и ее семьи.
Но все равно он не собирался причинять им никакого вреда в тот день, когда вышел из города через Холборн и добрался до церкви Святой Этельдреды.
