Гермиона сидела тихо. Он зажал сигарету между зубов, поджёг её невербально, и слабый огонёк вновь осветил его губы. Девушка смотрела на тонкие пальцы его бледной руки – на одном из них блестело массивное фамильное кольцо, с выгравированной буквой “М”. Она потянулась и пропустила свои пальцы между его, позволяя коже плавиться от соприкосновения. Лунный свет озарил их соединённые руки, играясь с острыми гранями.
Драко курил, разглядывая её макушку из-под опущенных век и приложившись головой к стене. На улице стоял ранний декабрь – снег едва покрывал землю. Сейчас, ночью, белые хлопья кружились за окном и оседали на голых ветках вековых деревьев.
Та ярость, что клокотала в груди Малфоя, никуда не ушла, но он усмирял своих демонов, которые смотрели на него, сверкая жёлтыми кровожадными глазами. Они подстрекали Драко сжать её, придавить к стене и заставить сделать то, что он скажет. Но Драко знал, что он больше чем его пороки, больше чем его злоба. Он знал это и усмирял в себе – сигаретами и тем чувством невесомости, возникавшем всегда, когда она сидела так – тихо, близко и успокаивающе.
Оба знали, что его поведение недопустимо, но граница дозволенного с каждым разом становилась более размытой и грозила совершенно пропасть. Иногда Малфой думал: что будет, если он ударит её? Если из её губы пойдет кровь от звонкого удара. Будет ли это концом?
Нет, Грейнджер не была всепрощающей или святой. Она была больной, подцепившей заразу, которая разъедала её, уничтожала. Гермиона чувствовала себя отвратительно из-за этой связи, ненавидела его, но ещё больше ненавидела себя. Малфой был ей противен. Он был мерзким ублюдком, злобным эгоистом, способным на что угодно. Иногда ей казалось, что Малфой может её убить – просто раздавить как мелкого таракана. И это, наверное, было не так уж далеко от правды.
Но это была палка о двух концах.
Гермиона вела себя отвратительно. Она говорила ему гадкие вещи, заставляла ревновать и ревновала сама, устраивала скандалы, била его по лицу, до крови разбивая губу, отталкивала и высасывала силы. Она смотрела на него, как на жалкого человека, которому нужна помощь специалиста, обращалась с ним как с душевнобольным, потому что он и был таким. Она знала, что в его голове нет барьеров, и давила на это. Давила на его больные точки, заставляя его чувствовать себя ничтожным и грязным. Обнажала уродливую метку на его предплечье и обвиняла во всем, что произошло с ней. Она уходила, хлопая дверь перед его лицом, кричала о том, что он ей противен. Она унижала его тем, кем он является. Била словами наотмашь, заставляла сходить с ума.
А потом возвращалась, касалась его вот так – нежно, легко, успокаивающе, целовала его губы, слизывая запекшуюся кровь. Она залечивала его шрамы, прощая и прося прощения. Ластилась, как кошка, согревала, обжигала дыханием, пробиралась под кожу, оседая в голове и в легких.
И он принимал. Раскрывал свои объятия, позволяя липнуть кожа к коже, извинялся и извинял. Вливался в её вены спасительной жидкостью, дул на её раны, оставленные им же. Ласкал, притягивал, дарил тепло. Проникал в её мысли, заполоняя собой пространство и вытесняя остальное.
Они были, как горькая пилюля друг для друга – не хочешь, но проглотить нужно. Потому что вместе им было плохо, но врозь ещё хуже. Это была зависимости, избавление от которой означало смерть. Если Драко не видел её, не чувствовал её запах, то ощущал, как внутри всё рушится, демоны крушили его сознание, заполоняя собой мысли. Если Гермиона не ловила его ледяного взгляда, не слышала его голоса, то чувствовала, как обрывается её существование, как всё идет ко дну. Они не вдыхали друг в друга в жизнь, но поддерживали её, как аппарат искусственного дыхания. Это не могло оживить, но и не давало умереть. Они знали, что это нужно прекратить, потому что это была пытка – сдирание кожи с живого человека, - но не могли. Они пинали труп, тормошили его, слепо веря, что он просто без сознания.
Гермиона коснулась его фамильного кольца, и Драко вздрогнул.
-Не трогай.
Она отдёрнула руку и скривилась, чувствуя, как раздражение вибрирует на кончиках пальцев. Гермиона отстранилась – он не стал держать, - и встала. Затем оттряхнула юбку от пыли, её лицо презрительно исказилось.
Малфой докурил сигарету, уронил её на пол и затоптал ногой – подошва скрипнула. Драко возвышался над Грейнджер тёмной фигурой, закрывающей собой лунный свет. Чувство брезгливого отвращения охватило его сознание. Так происходило каждый раз, когда запас нежности и ласки иссякал и трансформировался в извращённое чувство утраты тепла.
Гермиона развернулась, не желая терпеть его взгляд, и коснулась изогнутой ручки.
-Куда ты?-ледяной голос Малфоя прозвенел в тишине комнаты.
-Вернусь к себе,-ответила она, не оборачиваясь, ее тон выдавал то раздражение, которое зудело под кожей.
Драко почувствовал, как чешутся руки от желание схватить её за эти вьющиеся волосы и потянуть на себя, впечатывая в свою твёрдую грудь. Он хотел прорычать ей на ухо что-нибудь гадкое, чтобы это отвратительное чувство разъедало и её тоже.
