Ласей взял другую: яйцеобразная голова, узкие глаза дауна, рот в форме лезвия бритвы. Маленький язык, высунутый изо рта, придавал фигурке проказливый вид.
– Эта должна была сделать так, чтобы у его врагов язык вываливался изо рта. – Психиатр грустно улыбнулся. – В Шарко этот нконди казался особенно результативным: у большинства наших пациентов под действием таблеток рот приоткрыт и язык торчит наружу.
– Он боялся других пациентов?
– Считал, что все они колдуны. И ему следует защищаться от них… вот этими статуэтками.
Эрван подошел ближе и приметил одну, у которой было ожерелье из крошечных ракушек улиток.
– Согласно верованиям йомбе, – пояснил психиатр, – ракушки улиток символизируют роды, плодовитость. В тех редких случаях, когда он выбирался на воздух, Фарабо искал в саду останки животных. Одна из его скульптур содержит птичье яйцо, символ пронзительного глаза, другая – голову змеи, которая придает силу.
– А вы не знаете, он вкладывал в свои фетиши волосы или ногти?
Ласей улыбнулся, кивнув:
– Вы задали правильный вопрос. Да, Тьерри прятал пряди, обрезки волос других пациентов.
– А откуда он их брал?
– Как-то изворачивался. В душевых, ванной. Иногда он их даже выменивал у самих пациентов на сигареты или журналы.
– Вы когда-нибудь наблюдали за ним, пока он делал эти фигурки?
– Да, часто.
– Он обсасывал ватные палочки или обрывки бумаги, прежде чем воткнуть их?
– Да. Он утверждал, что это усиливает связь с фетишем.
– А красные пятна – это краска?
– Конечно.
– Он никогда не использовал собственную кровь?
Ласей снова улыбнулся, – казалось, он счастлив, что нашел, с кем поговорить:
– Однажды я его застал, да. И не стал мешать. Эти фигурки и власть, которую он им приписывал, были лучшей терапией.
Эрван подумал, что не так уж бесполезно потерял время в этой поездке. Определенным образом он приблизился к Фарабо, к его верованиям, к его безумию.
– Я могу их забрать?
– Вы мне их вернете?
– Без проблем, но только после завершения расследования, а возможно, даже после процесса, если он будет. В любом случае не скоро.
– Когда вы представились, ваша фамилия меня поразила. Вы не родственник тому человеку, который арестовал Фарабо в Заире?
– Он мой отец.
Психиатр развел руками и снова заулыбался:
– Тогда забирайте. Они останутся в семье.
– Гаэль, сколько лет уже я тебя наблюдаю? Десять, двенадцать?
– Пятнадцать лет. У меня никогда не было другого гинеколога.
– Пятнадцать лет. Тогда позволь мне попросить тебя подумать еще.
Она не ответила, только вцепилась в свою сумку от Фенди, как будто это был узел со всей ее жизнью. Польская иммигрантка на Эллис-Айленд.[114]
– Я уже подумала.
– Ты хорошо понимаешь, что речь идет о необратимой операции?
– Очень хорошо понимаю.
Врач в отчаянии воздел руки. Ей нравился доктор Бигно: она находила его забавным. Лысый, усатый, он носил халат с короткими рукавами, открывающий его на редкость волосатые руки, и ковбойские сапоги. Подростком она называла его Биговно.
– Могу я узнать, почему ты приняла такое решение?
– Чтобы покончить с этим.
– С чем? – воскликнул он. – Ты еще даже не начинала! Обычно ко мне обращаются с такой просьбой после одной или нескольких беременностей. А тут такое решение, вообще не имея ребенка…
Гаэль сидела на стуле очень прямо: Бигно все еще считал ее девчонкой, но она давно уже подумывала о стерилизации. А уж совсем по правде, иной перспективы она себе никогда и не мыслила.
– А сама операция долгая?
Гинеколог взял в руки картинку, изображающую женские гениталии.
– Не больше тридцати минут, и можно ограничиться местным наркозом, если тебя не смущает мысль, что ты будешь в сознании.
– Наоборот.
Он вздохнул, глядя на нее снизу вверх, с таким видом, будто хотел сказать: «Когда наконец ты кончишь хорохориться?» Он наставил указательный палец на рисунок – на запястье у него были часы «Ролекс», инкрустированные крошечными бриллиантами.
– Речь идет о том, чтобы прижечь окончания фаллопиевых труб, здесь и здесь. Таким образом, они будут полностью заделаны. Сперма и яйцеклетки не смогут войти в контакт. Никакого шанса оказаться оплодотворенной.
– Это в любом случае срабатывает?
– Процент успеха, то есть неудачи, превосходит девяносто процентов.
Он вдруг перегнулся через письменный стол и крепко сжал ладони Гаэль – ее тонкие пальцы в его волосатых лапах выглядели отталкивающе.
– Подумай еще. Это необратимо! Может, у тебя приступ хандры, или трудности с поиском нового друга, или…
Она убрала руки:
– Это не имеет никакого отношения к мужчинам.
– Ну, какое-то отношение все же имеет, верно? – улыбнулся он.
– Нет. Это решение касается только меня.
– Откуда взялась такая мысль?
– Я не желаю воспроизводиться.
– Почему?
– Чем анекдот короче, тем он лучше.
Он наставил на нее толстый палец, как рассерженный профессор:
