– Думаешь, ты так и будешь вечно выезжать на своем доморощенном цинизме? Что всю жизнь будешь отбрехиваться репликами из телесериалов? Жизнь – это совсем другое, моя дорогая. Нужно принять свою долю ответственности, нужно брать на себя обязательства. Ты никогда не спрашивала себя, чего ради ты на земле? Что напишут на твоем надгробии?
Она не ответила. Себя она видела кончившей жизнь по старинке, в общей могиле, куда сбрасывают тела шлюх и прокаженных. Бигно вздохнул, почти хрюкнув, и протянул ей брошюру и формуляр, озаглавленный «Согласие на бессрочную хирургическую стерилизацию»:
– Даю тебе неделю, чтобы прочесть этот документ, а главное, чтобы подумать! Второго шанса не будет, Гаэль.
Она поднялась, избежала необходимости пожать ему руку и настояла, что заплатит за консультацию, – вначале он раздраженно отказался.
Выбравшись на улицу, Гаэль остановила такси. У нее оставалось не больше получаса, чтобы забрать детей из школы на улице Поль-Валери, в Шестнадцатом округе. Конец дня был полон горькой иронии. Добравшись до места, она огляделась: матери семейств, радостно ожидающие своих отпрысков.
Две сильно отличающиеся друг от друга группы: с одной стороны прогрессивные буржуазные дамы, решившие отдать своего ребенка «в общую школу», а с другой – консьержки и прочая прислуга, все по происхождению иностранки, которые жили в этом шикарном квартале, вот только как бы на отшибе – в комнатах для горничных или на первом этаже. Гаэль не принадлежала ни к одной из двух категорий. Она была моложе, красивей – и куда оригинальней. На ней были потертые джинсы, низкие сапоги от Джузеппе Занотти и военная парка с нашивками зеленых. На спине был вышит «Union Jack», британский флаг, словно напоминание о святой эпохе Свингующего Лондона.[115]
Она презирала этих матерей, приплясывающих от нетерпения у ворот. Но главное – она презирала саму себя. Она чувствовала себя неуместной в этом мире, приносящей несчастья. Вороной, которая только и может, что накаркать беду, сидя на своей ветке. Она подумала, что в двадцати метрах отсюда, на улице Лористон, во время Второй мировой располагалось гестапо, а чуть подальше, на улице Коперника, 3 октября 1980 года, в самый Шаббат, возле синагоги взорвали бомбу. И даже длинные глухие стены водохранилища в Пасси вблизи напоминали тюрьму или гигантскую могилу.
Наконец двери обеих школ открылись. Ей надо быть начеку: Мила, из подготовительного класса, должна выйти слева, а Лоренцо, из начальной школы, – справа. Невольно она надеялась на них, чтобы примириться с жизнью, чтобы вновь обрести веру в любовь и в будущее.
Когда она их увидела (конфеты и слойки с шоколадом она купила заранее), то поняла, что ее надежды напрасны. Пусть они завопили от радости и бросились ее обнимать, прижимаясь изо всех сил, это ничего не меняло. Ни их жизненная сила, ни свежесть никак не могли ей помочь.
Она держала в ладони две льдинки, пока сама горела в аду.
– Да что ж такое, мать твою, шевели задницей!
В жиже по колено, Морван узнавал Африку, настоящую, ту, которая липнет вам на башмаки и капает за шиворот. Он еще не отъехал от аэропорта Киншаса-Н’Джили и на три километра, как его такси завязло посреди скопища легковушек, грузовиков и прочих развалюх. «Завязло» не совсем правильное слово: вместо обычной дороги вдруг образовалась река. Под проливным дождем водители с досадой и смехом наблюдали, как их средства передвижения впадали в полную неподвижность.
– Если ты не вытащишь нас отсюда, – заорал Морван шоферу, – клянусь, я тебе врежу по заднице!
– Патрон, ничего не поделаешь…
Сколько раз он слышал эту фразу? С тем же припевом за кадром: «И какое мне до этого дело?» Черные не соприкасаются с реальностью. Между событиями и их сознанием существует некий зазор, перебой, который и вызывает самые странные реакции. Морван тысячи раз обламывал об этот припев зубы, кулаки, нервы и давно уже понял, что ничего тут изменить невозможно.
Он сунул горсть мелочи своему собеседнику, достал чемодан с заднего сиденья и дошлепал по грязи до насыпи, которая шла вдоль дороги. Если прибавить шагу, он вскоре выйдет на проезжую часть. Было 16:00: его рейс приземлился по расписанию, и он на мгновение поверил – жизнь ничему не учит, – что успеет вовремя на встречу, назначенную на пять вечера.
