Хотя в Париже судебным медикам запрещено присутствовать на месте преступления, Крипо позвонил Рибуазу. Пациентов и персонал эвакуировали в другой блок, в ожидании, пока будет время их допросить.
Остались только трупы.
Два, по первым заключениям: Жак Сержант и санитар по имени Филипп Баттести.
Обоим не больше тридцати. У обоих горло перерезано зазубренным лезвием, возможно, охотничьим ножом или боевым оружием. Каждый раз убийца наносил удар очень уверенным движением, перерезая внешнюю сторону сонной артерии, и работы сердца было достаточно, чтобы обескровить тело за несколько секунд. Этот удар мгновенно обездвиживал жертвы – что случалось крайне редко: обычно, даже при ранении в сердце, умирающий всегда перемещался еще на несколько метров.
Казнь. Технически безупречная.
Эрван слушал Рибуаза во дворе; знаками пунктуации служили белые и синие всполохи мигалок.
– Отчет о вскрытии Перно будет у тебя на столе завтра утром.
– Спасибо. Займешься этими двумя?
– Нет. Я пойду спать. Из-за твоей хрени с гвоздями я не спал семьдесят два часа. У меня такое чувство, будто я три дня ощипывал кактусы. Когда ты положишь конец всему этому бардаку?
Ввиду скорой пенсии Рибуаз разговаривал с ним, как с мальчишкой. Когда он отошел с папкой в руке, Эрван повернулся к Крипо:
– Где Гаэль?
– Ее устроили в корпусе Пинель, в сотне метров отсюда.
– Где ее нашли?
– В кустах, как раз рядом с корпусом.
– Как она?
– Учитывая, что ей пришлось пережить, неплохо.
– Ее допросили?
– Нет. Ждали тебя.
– Как ей удалось выбраться?
– Через сервировочное окно, на лифте для тарелок, как в фильмах.
Ни призвука иронии в голосе: Крипо никогда бы не посмел. Эрван огляделся по сторонам. Он искал отца, ожидая, что тот появится в свете мигалок полицейских машин.
– Мне нужен полный набор. Договоришься с остальными?
– Уже сделано.
– Квартал перекрыт?
– Подняли всю полицию левобережья.
– Кто первым осматривал место?
– Местный полицейский, из отделения на бульваре л’Опиталь. Реми Амарсон.
– Где он?
– Передал нам эстафету, а сам пишет отчет у себя в отделении.
– Кто вместо него?
– Сегодня дежурит какая-то женщина. Она сейчас будет.
Эрван даже имени ее не спросил – не его дело. Только вполне недвусмысленно махнул рукой: Писарь в очередной раз разберется со всеми бумагами.
– Пойду к Гаэль.
Не добавив ни слова, он двинулся к корпусу. В мерцающем свете проблесковых маячков больничный городок казался запуганной деревней. Видна была колокольня, здание из тесаного камня, которое могло сойти за мэрию, домики с красной черепицей. За окнами маячили лица с блуждающими взглядами: все больные проснулись. Он подумал о детях. На них напали прямо в их убежище. Вопреки общепринятому мнению душевнобольные очень уязвимы. И в первую очередь – те, кто подвергся уличной агрессии.
Этой ночью куда более опасный безумец осквернил их территорию. Оборотень явился убить его сестру – что не вызывает сомнений – и уничтожил все препятствия на своем пути.
У входа в корпус жандармы указали Эрвану дорогу. Гаэль поместили на четвертом этаже. Лестница. По всему зданию раздавались приглушенные голоса. Сумасшедшие перешептывались. Санитары несли службу. На их лицах читался страх и растерянность. Один из их коллег погиб, убитый безумием, какого не водилось в этом заведении. Куда уж дальше. Сент-Анн еще долго будет вспоминать об этой бессонной ночи.
На четвертом этаже новый пропускной пункт. Ему дали сопровождающего. Весь верхний свет был включен, и белесые стены сверкали, как зеркала. Повсюду чувствовалась агрессивная, нездоровая подавленность. Эрван еще не думал о Жаке Сержанте. Ему придется ответить и за это: он поставил молодого полицейского у дверей сестры, не имея ни малейшего законного основания. Опираясь на проведенный Перно анализ волос и ногтей, найденных в теле, подделав время получения результатов, он всегда мог заявить, что Гаэль нуждалась в защите. В любом случае смерть двадцатисемилетнего парня на нем. Он подумал о похоронах, о родителях, о посмертном награждении…
Он постучал в триста двадцать вторую палату, не дождался ответа, открыл дверь и обнаружил младшую сестру, которая курила, сидя на матрасе без простыни и одеяла. Он заметил, что на ногах у нее балетки, которые еще больше подчеркивали ее хрупкость. Ему захотелось прижать Гаэль к себе, но среди Морванов такое не водилось. Если даже после попытки самоубийства и смертоносного нападения он не способен выразить нежность, которую испытывал к своей обожаемой сестренке, какое еще событие могло вызвать проявление чувств в этом проклятом клане?
Эрван подошел, по-прежнему напряженный, и довольствовался простым: «Все нормально?» – сказанным тем же тоном, каким он приказал бы: «Ваши документы!»
Гаэль подняла глаза: она горько плакала.
– Обними меня, – прошептала она.
Эрван встал на колени и нежно обнял ее – фарфор столь растрескавшийся, что мог рассыпаться при малейшем прикосновении. Он не смог бы сказать, сколько секунд они так провели. Зато ощущал твердую уверенность в том, что их кожа, хотя бы на сей раз, не была броней.
