Эрван перевел дыхание и набросал полуреальный-полувоображаемый портрет адмирала. Он описал его как старого властного и больного человека, живущего затворником в своей каюте. Своего рода вредоносный гуру, ответственный за разложение умов в К76.
Ле Ган и Аршамбо переглянулись: несмотря ни на что, им не нравилось, когда в таком тоне отзываются о «Кэрвереке» и его властителе дум.
– То есть, – продолжил настаивать Верни, – вы думаете, что убийца он?
Эрван только что переговорил с Тьерри Невё. Аналитик-криминалист подтвердил, что следы пороха на пальцах свидетельствуют о самоубийстве. Кстати, первый же осмотр компьютера Ди Греко выявил, что адмирал получал отчеты о расследовании, которые Верни регулярно направлял военному начальству (Эрван не знал об этой переписке и мог бы выдать жандарму по первое число, но сейчас это было уже несущественно).
– Эти два факта, – продолжил полицейский, изложив их своей аудитории, – позволяют его обвинить. Тем более что по первым выводам медэкспертов Ди Греко умер около часа ночи. А именно в это время он и получил сообщение об обличающих его свидетельских показаниях Фразье.
– Значит, его самоубийство можно расценить как признание человека, загнанного в угол, – заключил Эрван.
– Кажется, вы в это не верите, – заметил Аршамбо.
– Нет. Вообще говоря, все связи, какие только можно вообразить, между убийством Виссы и посвящением или личностью адмирала следует забыть. Новые данные показывают, что мы имеем дело с методичным убийцей, который все заранее продумал. Человеком большого ума и редкой физической силы. Хищником, который отлично знает район, обладает медицинскими познаниями и умеет проходить незамеченным. Даже если бы Ди Греко был еще жив, он никак не мог соответствовать такому описанию.
Насупившийся Верни решил поиграть в адвоката дьявола:
– А какой-нибудь курсант с базы?
– Это след, который я не исключаю, но не более того. К несчастью, расследование практически вернулось в исходную точку, к нулю. Висса был голым, усталым, уязвимым: он наткнулся на худшего из хищников, какого можно вообразить, и, по моему мнению, он открыл бал.
– Что вы хотите сказать?
– Что убийства только начались.
Его соратники все еще вертелись на стульях. На них были длинные черные дождевики – те же, что и в первую встречу. Эрван с грустью сказал себе, что они ни на йоту не продвинулись с того разговора в «Brioche Dorée».
– А конкретно – что будем делать? – потерял терпение Аршамбо.
– Следующей ударной волной станет пресс-конференция. Давление удвоится. Прибудет подкрепление. Вам придется инструктировать вновь прибывших, писать отчеты во все инстанции, составлять детальное досье для судьи, которого скоро назначат. Все это существенно замедлит расследование.
– А почему вы говорите «вам»? – с подозрительным видом поинтересовался Ле Ган.
– Потому что я возвращаюсь в Париж. Вам карты в руки. Возвращайте детеныша под свое крыло и работайте в контакте с магистратом.
Трио казалось оглушенным.
– Крысы бегут с корабля, – не стал выбирать выражений Ле Ган.
Эрван почувствовал, как в нем разгорается гнев, и сделал усилие, чтобы сохранить нормальную температуру. Он уже позвонил заместителю прокурора и полковнику Винку, чтобы предупредить их: оглоушенные, они даже не отреагировали.
– Я не говорил, что не вернусь. Все зависит от моего парижского начальства и от хода дела.
– Вы хотите сказать… если обнаружится новое тело?
– Именно.
Ле Ган в сердцах вскочил:
– И что теперь? Будем сидеть сложа руки и дожидаться, пока не всплывет другой труп?
– Надеюсь, убийцу вычислят раньше.
Эрван невольно подумал о политиках, раздающих обещания, в которые никто не верит, даже они сами.
– Вы ничего не сказали о той странной записке, которую оставил Ди Греко: «Лонтано»…
– Я попробовал поискать этой ночью, но пока ничего не знаю. Зато у меня есть источник в Париже, который сможет меня просветить.
Их глаза загорелись: полицейский не бросал их окончательно.
Ракообразный спросил исполненным горечи тоном:
– Почему вы уезжаете так скоро?
Его сестра исчезла. Брата только что выпустили из каталажки. Мать не подходит к телефону. Отец, возможно, как-то замешан в этом бардаке…
– По семейным обстоятельствам.
Когда они вышли, буря вроде окончилась и солнце проглядывало за черными домами, бросая резкие контрастные тени на всю деревню.
Эрван попросил, чтобы подогнали его машину. От перспективы сесть за руль его с души воротило – он мечтал, как Крипо, устроиться в самолетном кресле и уже через час оказаться в Париже. Прощаясь, он постарался вложить в свое рукопожатие ту симпатию, которую испытывал к партнерам.
Эрван тронулся с места, не глядя в зеркало заднего вида: он не желал видеть, как три мушкетера машут ему вслед, словно провинциальная семья, которую покидаешь с сожалением (но и с облегчением тоже). Три балбеса, которых он в конце концов оценил и о которых будет часто вспоминать.
