– Возможно, он приезжал в Катангу… – рискнул он.
Память Мэгги проснулась.
– Такой тип со странной внешностью…
– Можно и так сказать: в нем было около двух метров и руки как у вампира.
– Ты говоришь «было», он что, умер?
– Сегодня ночью.
– И это как-то связано с твоим расследованием в Бретани?
– Более-менее, – уклонился он от ответа. – Постарайся вспомнить.
– Он работал в джунглях, как мне кажется, где-то рядом с рудниками…
– Папиными?
– Тогда у папы еще не было рудников. Тот тип, которого я вспомнила, отвечал за безопасность месторождений «Жекамин», большой горнопромышленной компании в Катанге.
– Это папа его вызвал?
– Представления не имею.
– А что еще можешь вспомнить?
Голос стал неуверенным.
– Это было так давно… Суровый, жестокий, очень худой и измученный мужик. С чернокожими вел себя как законченная сволочь. Я попыталась организовать Ассоциацию защиты рабочих. Я очень много этим занималась и…
– А ты помнишь, какие у него были отношения с папой?
– Скорее дружеские, мне кажется.
– Они выполняли поручения французского правительства?
Она мягко засмеялась:
– Гнить в Африке само по себе было «гражданским подвигом», можешь мне поверить…
Она заговорила тем тоном, который он любил, – легким, отрешенным. Но образ двух секретных агентов выглядел зловеще: один охотится на серийного убийцу, другой издевается над толпой рабов. Два монстра в траве,[91] которые вскоре расцветут под тенью власти.
– Ты больше ничего добавить не можешь? – продолжал настаивать он. – Подумай еще.
Мэгги пыталась подобрать слова:
– Он казался… сумасшедшим, словно помешанным на жестокости.
– Ну, тогда они с папой два сапога пара.
– Не говори так.
– Ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать.
Голос Мэгги чуть заметно изменился, как будто в комнату зашел Морван:
– Мне не нравилось, что они встречались… Он дурно влиял на твоего отца…
Эрван чуть не расхохотался.
Вопрос вырвался у него вне связи с разговором – просто он уже много лет жег ему губы:
– Что между вами произошло там, в Африке?
– Не понимаю, о чем ты спрашиваешь.
– Вы познакомились и сразу решили пожениться?
У нее вырвался странный смешок.
– Мы были влюблены…
– Наверняка это длилось недолго.
– Ты ошибаешься. Любовь и сейчас осталась. Просто теперь по-другому, вот и все.
– Я никогда не мог тебя понять.
– Твой отец болен.
Эрван все более нервно вышагивал по парковке. Гул машин пульсировал у него в висках. Небо было голубым, но отливало жесткостью расплавленного металла.
– Ты всегда все списываешь на его нервы, – заговорил он как ребенок, который ищет ссоры. – А может, он просто мерзавец, который бьет жену? В Угро он такой не один. И можешь мне поверить, эти засранцы не имеют ничего общего ни с Арто, ни с Альтюссером.
Поэт и философ были кумирами матери. Два интеллектуала, и оба закончили свои дни в психиатрической лечебнице – с маленьким бонусом у второго: во время приступа, в 1980 году, он задушил жену.
– Это и есть самое грустное. Ты так нас и не понял.
– Я жил с вами изо дня в день на протяжении двадцати лет.
– Ты знаешь только одну сторону. И не знаешь, что происходит в интимной жизни пары.
– Избавь меня от подробностей.
– У нас всегда были раздельные спальни, – возразила она, понизив голос. – Но под завесой ночи жестокость открывает свое истинное лицо…
Он погружался в ее откровения, как в болото. Сам тембр голоса Мэгги, журчащий и близкий, действовал гипнотически.
– Я должен повесить трубку. У меня куча работы и…
– Вам знакома только дневная форма его болезни. А вот ночью реально понимаешь, насколько он… одержим.
Эрван вернулся к машине и открыл дверь:
– Мэгги, я перезвоню тебе, я…
– Помнишь, как он клал оружие на стол перед каждой едой?
– Как я могу такое забыть?
– Однажды ночью, когда мы были вдвоем, он выстрелил в меня.
Эрван оперся о крышу «вольво», выставив локти вперед, и опустил голову на руки. Прошлое его отца – это как архивы нацистов: стоит лишний раз поворошить, и всегда откроется новая мерзость, еще неизвестный кошмар. Источник никогда не иссякает.
– Ты… ты была ранена?
– Оружие было заряжено холостыми. Я потеряла сознание и обделалась.
– Я вешаю трубку…
– Он меня унижал месяц за месяцем после этой истории.
– Зачем ты мне это рассказываешь?
– Чтобы ты понял: он не просто жестокий, он сумасшедший.
– Что это меняет?
– Всё. Он не отвечает за свои действия.
– Тогда его нужно поместить в лечебницу.
– Не пори ерунду.
Ее тон означал: «Что бы делала Франция без Морвана?»
Кофе, который он только что выпил, запросился наружу. Он не знал, что вызывает у него бо́льшую тошноту: отец, мать или их бредовое согласие.
Он действительно собрался отсоединиться, когда вдруг решил задать наудачу вопрос:
– Лонтано – тебе это о чем-нибудь говорит?
– Конечно, это город, где мы жили.
– В Катанге?
– Новый город, построенный на доходы от рудников. Город колонистов. Я там жила со всей моей семьей.
Однажды отец сказал ему: «Твоя мать – бескровная дочь единокровной семейки валлонского происхождения, которая уже больше века гниет в Заире. Она одновременно бельгийка и конголезка. Два дерьма в одном флаконе!»
