Я умирал от любви.
Как случилось, что я в неё влюбился?
Хорошо это помню, только объяснить всё равно не сумею.
Да и что объяснять-то?
Тогда я, восьмиклассник, был увлечён встречами со своей одноклассницей. Наши свидания были довольно регулярными и сильно напоминали какую-то восточную песню. В том смысле, что каждый вечер всё происходило на удивление одинаково. После кино, где мы сидели в совершенно разных местах зала: она со своими подружками, а я среди своих корешей, так вот, после кино, каким-то звериным чутьём я определял куда и с кем она пошла, и догонял их, стайку громко разговаривающих девчонок, и молча шёл сзади, безошибочно выделяя в темноте её, мою Джульетту, она же, словно чувствуя мой страстный взгляд, начинала говорить и смеяться громче других. Ирка знала, что я иду следом.
Постепенно девчонок становилось всё и меньше, так как та или иная оказывалась у своего дома. Но вот и моя Ирка пришла. Скрипела калитка, но я знал, что всё это ложь, игра, сладкий обман… От меня требовалось только одно — не шуметь, чтобы папочка или мамочка моей пассии, упаси боже, не проснулись, чтобы не залаял старый, глухой пёс, чтобы всё было тихо-тихо и тогда… Спирало дыхание от одной мысли, что моя девочка где-то здесь, что в дом она не пошла, что она не меньше меня хочет и ждёт. Хочет и ждёт. Хочет и ждёт нашей тайной встречи.
Я тихо подходил к забору. Тотчас же Ирка неслышно выходила из-за куста сирени, я открывал калитку и хватал её за руку. Она приглушённо хихикала, а я, дрожа от страсти, тянул её за собой. Быстро, словно боясь опоздать, мы шли прочь от дома. Уходили мы недалеко. У нас было место, где, как мне казалось, нам никто не мог помешать. Собственно, мыслей об этом, о том, что кто-то нам помешает, не было. Говорили мы мало, а если и говорили, то только об одном. Я требовал, а она возражала. Я настаивал, а она пыталась меня отталкивать. Я знал все её застёжки и пуговицы, пожалуй, даже лучше, чем собственные. Я бросал на траву свой жалкий пиджачишко и почти насильно усаживал на него Ирку, пытался целовать, но она не давалась, сжимала губы, отворачивалась и тихо смеялась. Я жадно сжимал её упругую грудь, Ирка охала, а я валил её на спину, она брыкалась, не давая моей руке залезть к ней под юбку. От этих брыканий подол сбивался кверху, так что когда я скашивал взгляд вниз, то жар жуткой похоти охватывал меня. Я видел девичьи бедра, оголённые до самых трусиков, резинки и застежки её чулок, и уже не было на свете силы, способной содрать меня с тела моей девочки.
Фамилия у Ирки была немецкая — Зоммер, что означает «лето».
Её матушка была русской, а отец — настоящим немцем.
Уж не знаю, что там у Ирки было с наследственностью и какая кровь, немецкая или русская, доминировала, но характер у неё был на удивление педантичным.
Она ежедневно меняла свои смешные короткие штанишки, так что я, в конце концов, мог, не заглядывая в календарь, сказать, какой сегодня день недели. Для этого мне было достаточно скользнуть рукой вверх по иркиному бедру, смять её короткую юбочку и увидеть, какого цвета трусики она нынче надела.
В понедельник — белые.
Во вторник — жёлтые.
В среду — красные.
В четверг — чёрные.
В пятницу — сиреневые.
В субботу — голубые.
В воскресенье — лиловые.
Ирка пыталась освободиться из моих объятий, но я держал её крепко.
— Давай ляжем, ну, пожалуйста, — бормотал я так, словно был пьян.
— Только понарошку, — шептала она совершенно ровным голосом.
Знамо дело! Мы уже столько раз делали понарошку. Похоже, Ирке это нравилось. Почему-то не было и мысли попытаться раздеть её. Я наваливался на девчонку, пытаясь коленом раздвинуть её ноги, и когда мне это удавалось, то сквозь все преграды, создаваемые одеждой, я чувствовал, что мой разгорячённый жезл туго давит на её живот, в его таинственную, вожделенную, нижнюю часть, защищённую от бешеного молодецкого напора только моей одеждой и тонкими иркиными трусиками.
Я опускал руку вниз и торопливо расстёгивал брюки, чтобы выпустить на свободу моего героя. Ему, похоже, не был страшен ни мороз, ни ветер. Нежная кожа касалась тонкой ткани, это был тот предел, который позволяла мне моя пассия.
И я начинал двигаться, или это природа заставляла меня двигаться, мне вдруг становилось невообразимо хорошо, уткнувшись в девичью в шею, я шептал слова любви и благодарности, что-то предельно простое и незамысловатое.
Ирка терпеливо сносила мои бесстыдные и бесплодные толчки, а я задыхался и, наверное, пришиб бы свою подружку, если бы в эту минуту она вдруг оттолкнула меня. Но Ирка лежала спокойно, я стонал, меня пронзала невыносимая, сладостная дрожь и вот поток моих чувств выплескивался из меня, я резко дёргался, рычал, мне почему-то так хотелось укусить мою девочку за ухо, в шею, в плечо, словно сквозь сон я слышал, что она тоже тихо охает и жарко дышит.
