Березин-старший был плотным, представительным мужчиной, из тех, кто всем своим видом требуют к себе должного уважения. Каждый жест его был выверен, продуман, слова весомы и значительны. Он обладал уверенным басом, который с удовольствием демонстрировал при каждом удобном случае, искусно модулируя самыми низкими нотами. Не удивительно, что он наводил страх своей внушительной персоной на робкую покладистую Ларису и хрупкого Вадима. Роль главы семьи давалась ему безо всяких усилий, поскольку не было ничего проще, чем установить в доме диктат, подавить жену и сына своей волей. Горячая любовь к единственному сыну и наследнику ничуть не умаляла его деспотизма, скорее наоборот, подогревала, ибо Березин считал, что ребенок в четырнадцать лет — да что там в четырнадцать, в двадцать! — не способен принимать серьезные, взвешенные решения ввиду незрелости и незнания жизни. Педагогическими ухищрениями он себя не обременял, попросту пресекал в сыне малейшее проявление самостоятельности. Березин обращался с близкими людьми столь же авторитарно, сколь и с подчиненными, и беспрекословное слепое повиновение с их стороны воспринимал как нечто само собой разумеющееся.
Петр Ефимыч сидел в горнице, на самом крепком стуле, расставив для опоры длинные ноги, и с видом судьи взирал на сына, который стоял перед ним навытяжку, слегка подрагивая, но глаз при этом не опускал, смотрел на отца открыто и с долей вызова, что совсем не нравилось Березину.
— Итак, ты меня ослушался, — пророкотал он, сверля сына осуждающим взглядом. — Ты воспользовался податливым характером матери, сыграл на ее слабостях и любви к тебе и тем самым пренебрег моим доверием.
— Будет тебе, Петя, — дерзнула вмешаться бабушка, — что худого в том, что Вадя провел у нас каникулы? Ты вспомни, каким его к нам отправил. В чем только душа у него держалась! А теперь — эвон какой добрый молодец, глядишь, со дня на день в рост пойдет. За что ты его казнишь, Петя?
— Не выгораживайте его, мама, — строго оборвал зять, — я от сына разгильдяйства не потерплю. Сказано было — на десять дней, а он самовольно остался на все лето. Без меня ты больше сюда не приедешь. А я человек занятой, как ты знаешь. Пусть это будет тебе уроком.
— Приеду, — буркнул Вадим.
— Что-о?! — громыхнул Березин. — Что ты там лопочешь?
— Я снова сюда приеду! — сверкая глазами на отца, как волчонок, заносчиво выкрикнул Вадим, хотя внутри у него все рвалось.
Отец никогда не наказывал его физически, за всю жизнь пальцем не тронул. Вадим не мог понять, отчего, откуда этот страх?
Он побежал и спрятал лицо на груди у деда.
— Эк ты развоевался, Петр, — рассердился дед, — затюркал совсем мальчонку! Чай не в кабинете у себя сидишь да холуев своих распекаешь. Должность твоя глаза тебе застит. Это ведь сын твой родной. Восстановишь против себя, потом трещину не заделаешь. Так что мозгами-то своими начальственными пораскинь.
Петра Ефимыча, давно испорченного властью и вседозволенностью, отнюдь нельзя было назвать глупым человеком. Совсем наоборот: он был умен, изворотлив, дипломатичен и услужлив с вышестоящими. В сущности, именно его конформизм и пренебрежение требованиями морали позволили ему занять нынешнее высокое положение. Благодаря подобной гибкости своей натуры, он и теперь сумел вовремя перестроиться и сменить гневный тон на задушевный, отеческий, каким говорил с Вадимом лишь в исключительных случаях.
— Ладно, сынок, будем считать, что мы с тобой оба погорячились, — произнес он в самом бархатном своем регистре, — иди ко мне, поговорим спокойно. Мама рассказывала, ты тут с хорошим парнем сдружился. Это правда?
«Не мытьем, так катаньем, — думал он в это время. — Чтобы я мальчишку не обломал?»
Вадим высунул голову из-под дедовой подмышки.
— Ага, правда, — отозвался он, пока еще с недоверием глядя на отца.
— Ты не хочешь меня с ним познакомить?
— Зачем тебе? — непочтительно осведомился не в меру осмелевший отпрыск.
— Для меня важно знать, с кем дружит мой сын. Если ты выбрал действительно достойного друга, я могу это только приветствовать, и в следующий твой приезд к бабушке мы с мамой не будем беспокоиться.
— Он придет меня провожать, тогда и познакомлю, — ворчливо отозвался сын и пошел собирать вещи.
Березин с тестем вышли на крыльцо. Петр Ефимыч закурил.
— Ну что, отец, как вы тут живете-можете? Пенсии хватает?
— Хватает помаленьку. У меня ветеранская, еще Дусина; опять же огород какое-никакое подспорье.
— Я там матери денег оставил. До зимы дотянете, потом еще пришлю.
— Благодарствуем. Ты бы зимой к нам внука снова прислал. Помощничек хоть куда! И радость нам, старикам. Ты о нем не беспокойся. Саня за ним лучше всяких мамок и нянек ходит.
Березин курил, щурясь от сигаретного дыма.
— Что ж это за Саня такой? Сын мне сроду не перечил, и вдруг — на тебе!
— Мужиком, значит, будет. Ты в толк взять не хочешь, что возраст у него самый нежный, к нему сейчас подход нужен, а не распорядок дня.
Березин посмотрел на него и улыбнулся.
