…И снова гримасы большого города, о которых он уже стал забывать. Подручный не знал, в каком районе Нью-Йорка находится, но полагался на звеневший у него в голове колокольчик, выбирая направление, в котором надо было идти. Он шел около часа, пока не начал узнавать знакомые улицы, соседствовавшие с его жильем. На одной улице он увидел толпу бездомных. Подошел к ним, справедливо полагая, что на лице у него не написано, что он — подручный-разрушитель. Попытался смешаться с толпой, чтоб утолить жажду общения. Какая-то старуха, обращаясь к окружающим, что-то им говорила, а те ее внимательно слушали. Она рассказывала:
— Я слышала, что дети Лафармара тоже ее приметили. Обычно она является только детям. Но они уверяют, что их больная бабушка, которая не встает с постели, с ней тоже разговаривала и…
Увидев, что рядом стоит Ксавье и слушает ее рассказ, старуха вдруг смолкла. Все повернулись в сторону подручного. Ксавье опустил глаза и ушел, не проронив ни слова.
Вернувшись домой, он воскресил в памяти обрывок услышанного рассказа старухи, и понял, что речь шла о маленькой Ариане, останки которой предали земле несколько недель назад, — похоронная процессия проходила в опасной близости от строительной площадки. Уже некоторое время распространялись слухи о том, что она стала появляться в округе, но до него в этой связи доходили лишь какие-то неясные намеки. Она являлась каким-то детям, и некоторые из них даже утверждали, что она с ними говорит. Кто-то видел, что как-то вечером, когда проходила какая-то процессия, она, как фея, танцевала на электрических проводах. Ксавье, полагавший, что в этом нет ничего невозможного, все-таки задумался над тем, можно ли считать такое явление нормальным, и остается ли вообще что-то от человека, когда его останки, преданные земле, разлагаются в могиле.
От размышлений, в которые погрузился Мортанс, его оторвала лягушка, начавшая назойливо гоношиться в ларце. Он открыл ларец, чтобы взглянуть, что происходит внутри. Лягушка не собиралась снова давать представление. Она проказливо хихикала, прикрывая рот, и показывала подручному десятицентовую монетку. По тому, как она копировала жесты нищего, он с ужасом понял, что Страпитчакуда стащила у него эту монетку.
Прошло три недели, Ксавье продолжал поиски, но слишком велик был Нью-Йорк, слишком много в городе было строительных площадок. Он не то чтобы отчаялся, но нередко случалось, что к концу дня его охватывало странное безразличие, заставлявшее его шагать чисто механически. Как-то раз он даже дошел до главного здания Гильдии, но внутрь его, конечно, не пустили: ведь доступ туда разрешался только по предъявлению значка квалифицированного рабочего. Что же касается расписания работы бригад разрушителей, эта информация, очевидно, была недоступна для непосвященных. Поэтому Ксавье решил отдаться на волю случая, но в сложившейся ситуации надежда на помощь случая была равносильна надежде на то, что подброшенные в воздух пятьдесят две карты упадут, сложившись в красивый замок.
Кроме того, надо сказать, что Ксавье ходил по Нью-Йорку стой же логикой и последовательностью, с которой летает муха. Если бы его шаги оставляли белые следы, эти походы стали бы похожи на полет вороны, точнее говоря, на тарелку с вареными макаронами. Каждый день он неизменно наблюдал суровую правду городской жизни. События, свидетелем которых он становился то тут, то там, часто причиняли ему боль, угнетали его: нищета людей, крики, доносившиеся из полуподвалов, неожиданно вспыхивавшие ссоры и драки в темных переулках, вездесущие наряды конной полиции в сопровождении еще более устрашающих людей в штатском, которые в слепой ярости выгоняли на улицу укрывшихся в пустых сараях бездомных (однажды из такого сарая выбежала женщина, одной рукой поддерживавшая округлившийся живот размером с воздушный шар). Но хуже всего было то, что стало ухудшаться его здоровье. Временами в разгар путешествия его чуть с ног не валил жар, чаще кружилась голова, ноги иногда болели так, что ему казалось, будто какой-то подземный демон на каждом шагу приклеивает его ступни к тротуару. И в довершении всех бед чем меньше у него оставалось денег, тем сильнее его терзал голод. Однажды в полдень он с жадностью съел три капустных листа, ломоть черного хлеба, четвертушку репы и две морковки. Двадцать минут спустя, из-за такой необычайной жадности, его стошнило. Он вытер губы и заметил на салфетке кровь.
— Никак не думал, что и в репках течет кровь, — сказал Ксавье лягушке.
Как-то утром он проверил состояние своих финансов и обнаружил, что все его земное богатство составляет один доллар и сорок два цента. К счастью, за квартиру было уплачено. Он подсчитал, что на еду ему на неделю понадобится не меньше доллара, даже если он будет себе во всем отказывать. Сорок два цента надо было отложить на всякий пожарный случай. Что же ему делать, когда эти семь дней пройдут?..
