Ксавье не знал, в какую сторону смотреть. С семидесятого этажа здания «Тайме» к пятому этажу расположенного напротив через площадь дома по наклонной был протянут канат. Какой-то человек, прицепившись к этому канату за ноги и за воротник, скользил вниз с сумасшедшей скоростью, будто летел, но вдруг ноги его случайно отцепились, канатоходец животом наткнулся на ветку высокого дерева, сбив себе дыхание, и завертелся на канате, как китайский фонарик на ветру. Не успев вовремя прийти в себя и включить тормозную систему, он врезался головой в стену здания. Никому, казалось, не было до этого дела. На улицах, на бульваре, в парке, у входов в здания и магазины каждый во всю силу легких пел свою собственную песню, плясал собственный танец, что в целом представляло невообразимую какофонию. Две пожилые дамы весьма почтенного вида, осторожно поддерживая друг друга за руки, слегка приподнимали ноги в такт напеваемой с одышкой мелодии канкана. Старик, который только что прошел мимо с женой, из последних сил неловко прыгал через скакалку, было ясно, что он уже на грани инфаркта; а жена все его подгоняла, играя на губной гармошке. Такое же опереточное безумие охватило многие тысячи других людей — на улицах, на всех этажах стоявших поблизости зданий, повсюду, куда доходил взгляд. Некоторые в опасных позах гримасничали на карнизах и, чтобы потешить зрителей, пытались перебраться от одного окна к другому. Взобравшись на капоты автомобилей, молодые модники самодовольно пытались отбивать чечетку. Другие, должно быть, решили, что превратились в кошек, и, взобравшись на деревья, свисали с ветвей. Кто-то просто кувыркался. Но ни один человек не стоял спокойно на месте. Причем во всей этой вакханалии не чувствовалось ни радости, ни хорошего настроения, как будто горожан кто-то заставлял все это вытворять помимо их воли.
Никто, кроме Ксавье, не был потрясен происходящим, никто не стоял на месте, будто их ноги приросли к земле. Его замешательство привело к тому, что проходивший мимо полицейский походя ткнул его под ребра дубинкой — ведь он и был призван к исполнению важной задачи — разбираться с нарушителями общественного порядка. Тот же самый полицейский, который совсем недавно поднял его журнал, теперь без всякого намека на шутку бросил ему сквозь зубы:
— Эй, козел! Пошевеливайся! Или тебе невдомек, что сегодня праздник? — Ксавье понятия не имел даже о том, какое сегодня было число. — У нас сегодня Национальная Минута Сильных Ощущений, чтобы выжить в Соединенных Штатах Америки! Шевелись, делай что-нибудь. Только поторапливайся, а то я тебя оштрафую!
И полицейский пошел дальше, неуклюже приплясывая, как пятящийся боком лось. Ксавье постарался что-нибудь изобразить — он поднял ногу, руки положил на шляпу и попытался сделать пируэт, как балерина на музыкальной шкатулке.
Как только он два раза обернулся вокруг собственной оси, у него так закружилась голова, что пришлось закрыть глаза. И в этот самый момент кто-то прокричал прямо ему в ухо:
— Хватит корчиться, дурак! Ты что, не понял, что Минута уже прошла?
Подручный открыл глаза и чуть не упал, потеряв равновесие. Начался учет нанесенного Минутой ущерба. Завыла сирена «скорой помощи». Пожарные сносили вниз врезавшегося в стену канатоходца, тело его обвисло у них на руках, как тряпка. Несколько человек, в основном старики, со стонами расползались в разных направлениях. Их мучила боль в растянутых связках, вывихи и прострелы. Вновь взревели моторы. Люди со злостью повсюду осыпали друг друга взаимными упреками. Один мужчина толкал другого, одетого как тамбурмажор, обвиняя его в том, что тот помял капот его машины, ударяя его при этом головой о тот же капот и повторяя:
— Это самый большой кретинизм, который мне доводилось видеть!
И дальше в том же духе, вокруг Ксавье наблюдал тысячи примеров охватившего толпу безумия. Он шел, топча отходы праздника — конфетти, транспаранты, осколки стекла из разбитых окон, — не веря собственным глазам. Здесь и там виднелись следы крови. Бог с ними, со всеми. Через двадцать минут служащие вернулись в свои конторы, пешеходы снова пешком пошли по тротуарам, покупатели толпами повалили в магазины, суетливая нью-йоркская жизнь вошла в свое размеренное русло, следуя обычному жесткому и торопливому распорядку.
Джефф напряженно соображал, как он оказался в этом кресле, почему грудь его ничем не прикрыта и кем мог быть этот надушенный маленький человечек в атласном халате. Вильям-Г. Кальяри рассеянно и нежно гладил его одной рукой по груди, покрытой курчавящимися волосками, а в другой держал книгу Зигмунда Фрейда, толковавшую сны. Джефф широко раскрытыми глазами смотрел на роскошь окружавшей его обстановки, он был совершенно не в состоянии вспомнить, как сюда попал.
— Что со мной, почему я здесь? Кто вы такой?
— Друг, — мягко ответил Кальяри, поцеловал парнишку в затылок и вернулся к прерванному чтению.
— Кто вы такой, чтобы так себя со мной вести?
В шепоте парнишки звучали паника и благоговейный ужас.
