Эйвор, я почти забыл о ней. Надо бы вернуть ей коробку с чердачными сокровищами. Мне она больше не нужна. Конечно, со стороны Эйвор очень мило направить ко мне новых клиентов, раз уж Густавссон отошел от дел. Эта мысль заставила меня слегка приосаниться. Густавссон — фигура легендарная, а теперь вот люди идут ко мне. Недурно.
К сожалению, женщина оказалась отнюдь не новой клиенткой.
Она протянула руку, я пожал ее.
— Дженни Вудс, — сказала она. — Я дружила с Сарой Телль в Хьюстоне и на днях позвонила Эйвор по поводу кой-каких вещей, которые переправила сюда перед процессом. Как я поняла, вы возобновили расследование?
Существуют сотни способов спровадить человека, но я владею только двумя. Приятным и неприятным. Все прочие в промежутке и сверх того — к примеру, любезный, дипломатичный или насильственный — не моя стихия.
С Дженни я первым делом опробовал приятный.
Не приглашая ее в кабинет, прямо здесь, в холле, сказал:
— Нет, я не стал возобновлять дело Сары Телль. Возможно, у Эйвор есть причины так думать, но при ближайшем рассмотрении я пришел к выводу, что необходимости в этом нет.
Дженни отвела волосы от лица, заложила их за уши. Выглядела она совсем не так, как я себе представлял. Я видел фотографии Сары и думал, что Дженни похожа на нее. Судя по снимкам, Сара практически всегда носила джинсы, клетчатые рубашки и кеды. За исключением зала суда, когда решался вопрос о ее заключении под стражу. Там она была в жакете и юбке.
Если Сара вечно ходила в просторных рубашках и джинсах, то Дженни была из тех, кто носит строгие юбки до колен и нитку жемчуга на шее. Необычно для девушки, которой нет и тридцати.
— Не понимаю, — сказала она. — Так вы работаете по делу Сары или нет?
Что же тут непонятного?
— Нет, — сказал я уже более решительным тоном.
— Но раньше работали?
— Нет. Я рассматривал такую возможность, и только. Больше ничего от меня не требовалось.
Дженни пристально смотрела на меня.
— Можно спросить, как вы сумели так быстро принять решение? Если я правильно поняла Эйвор, всего неделю назад вы заходили к ней домой и тогда только-только приступили к работе.
Я набрал в грудь воздуху, изо всех сил стараясь ничем не выказать досады, которая переполняла меня. К тому же во мне против воли проснулось любопытство. Дженни что же, едва переговорив с Эйвор, бросилась в самолет и махнула из Штатов сюда?
— Я проверил кой-какие обстоятельства, которые полиция, как мне сначала казалось, упустила из виду, — сказал я. — А когда выяснилось, что эти обстоятельства ничего в деле не меняют, я передумал, так как расследовать здесь больше нечего.
Дженни медленно кивнула:
— Пожалуй, теперь я понимаю. Эйвор сказала, у вас железнодорожный билет, который я послала Бобби вместе с дневником. Он тоже относится — как это вы сказали? — к числу обстоятельств, которые вы проверяли?
Судя по ее речи, она выросла в иных условиях, чем Сара и ее брат Бобби.
— Да, — ответил я. — А когда понял, что он ничего не значит, предпочел не тратить силы. — Я демонстративно посмотрел на часы. — К сожалению, ничем не могу вам помочь. Что бы ни обещала Эйвор. Если у вас больше нет ко мне вопросов, то давайте попрощаемся.
Дженни рассмеялась:
— Помогать надо не мне, а Саре.
Снова-здорово. Я тоже чуть не рассмеялся.
— Послушайте. Сара мертва. С моей стороны было глупо ковыряться в этой каше, а еще глупее, что я не сказал об этом сразу, при первой же встрече с Бобби. Если хотите, чтобы Сара нашла успокоение, обратитесь к священнику. Потому что я, увы, вам помочь не могу.
Дженни посерьезнела:
— Скажите мне только, как вы пришли к выводу, что железнодорожный билет ничего не доказывает.
Ну, это пожалуйста. В кратких словах я объяснил ход наших с Люси размышлений.
— Сара находилась в галвестонском отеле в ту ночь, когда произошло первое убийство. Стало быть, невозможно себе представить, что она одновременно сидела в поезде из Хьюстона в Сан-Антонио, — подытожил я.
— А вывод, что Сара находилась той ночью в «Карлтоне», вы делаете на основании рапорта полицейского, который якобы опознал ее, когда занялся хьюстонским расследованием?
— Совершенно верно.
— Но вы же не видели протокола галвестонского допроса?
Я замялся. Не видел, что правда, то правда.
Дженни именно так и истолковала мое молчание. — Вы не видели галвестонского протокола, потому что его не существует, — сказала она.
Я скрестил руки на груди.
— Тогда каким образом полицейский ее опознал?
— Он кадрился к ней совсем в другой раз, в галвестонском пабе, когда она была там с семьей своих хозяев. Сара его отшила. Но он же не мог сказать об этом коллегам, верно?
Сколько мгновений в нашей жизни уходит на то, чтобы принять по-настоящему важные решения? Не особенно много. А главное, мы редко осознаем их важность, обычно осознание приходит задним числом.
— Я не лгу, — сказала Дженни. — Если позволите, с удовольствием докажу.
Я долго молча смотрел на нее.
Она не такая, как Бобби. Не из тех, от кого за километр разит проблемами. Поэтому вызывала куда больше доверия. Но в то же время… я ведь отказался от этого дела. И собираюсь начать сызнова?
