Призна́юсь, бывают минуты, когда я смотрю на Беллу как на жиличку, как на человека, который вовсе не останется в моей жизни навеки. Но бывают и другие, куда более продолжительные, когда я отдаю себе отчет, что она моя, что других родителей у нее нет и не будет. Сейчас была именно такая минута. Ничто —
Белла — моя ответственность. Каждый день и каждую ночь. Даже когда мы не вместе.
— Буду через десять минут! — Сердце в груди билось, как молот, казалось, вот-вот разорвется.
Я сунул телефон в карман и встал.
— Мне надо бежать, — сказал я Дженни. — Но я позвоню. Вы надолго в городе?
— В воскресенье возвращаюсь в Хьюстон. Нам необходимо еще кое-что обсудить. Сара не совершала этих убийств. И не убивала ни себя, ни сына. Во всяком случае добровольно. Я совершенно уверена.
— Поговорим позднее, — сказал я. — Мне пора.
— Еще одно: вы уверены, что именно Бобби приходил к вам в контору и просил помочь Саре?
— Да.
— Странно, — сказала Дженни. — Очень странно. Но об этом мы поговорим в следующий раз.
Мы обменялись телефонными номерами.
— Я непременно позвоню до воскресенья, — сказал я. Отвернулся и зашагал прочь. Дженни осталась за столиком.
Больше мы не виделись.
Если бы над нами постоянно не нависала дамокловым мечом угроза смерти, мы бы не знали, что значит жить. Когда я вошел в палату интенсивной терапии детской больницы, мне казалось, что весь остальной мир перестал существовать. Я не видел ничего, кроме Беллы. Она лежала на кушетке, на спине. Личико пепельно-серое, руки сжаты в кулачки, будто в судороге. Краем глаза я отметил кровавую дорожку, протянувшуюся вверх по стене.
— Нам не сразу удалось ее успокоить, — сказала медсестра, увидев, как я скользнул взглядом по рисунку кровавых пятен на стене. — Но теперь все уже хорошо. — Понятно, — сказал я, хотя ничегошеньки не понимал.
Взгляд у Беллы был такой же пустой, как у моего деда, когда он скончался и ему еще не успели закрыть глаза. Чем, черт побери, они ее накачали?
Я нагнулся к ее личику.
Осторожно положил ладонь ей на макушку. Прошептал:
— Я здесь, с тобой. Все будет хорошо. Скоро станешь как новенькая.
Только теперь она откликнулась и заплакала. К собственному удивлению, я тоже заплакал.
— Все не так страшно, как кажется, — сказал врач, тоже находившийся в палате. — Порез на лбу длинный, но не особенно глубокий. Рука сломана в двух местах — здесь и здесь, — к тому же сотрясение мозга. Но мы со всем этим справимся.
Я взглянул на ручку Беллы. Вся в буграх, словно по ней проехала машина.
— Она упала с лазалки, — послышался голос у меня за спиной. — Несчастный случай.
Я повернул голову и только тогда увидел одну из воспитательниц детского сада. Секунду-другую меня обуревало желание вскочить и как следует врезать этой дурище.
Мне хотелось крикнуть: несчастных случаев не бывает! Им дают произойти. Ни единого раза, когда я сам присматривал за Беллой, такого не бывало.
Однако по какой-то необъяснимой причине никогда не кричишь именно тогда, когда считаешь это необходимым. Предпочитаешь переключиться на другое. В данном случае я решил, что моя главная задача — успокоить Беллу. Но воспитательница, пожалуй, почувствовала презрение, с каким я от нее отвернулся.
— Ступайте домой, — сказал я. — Вы здесь больше не нужны.
— До беды всегда недалеко, — заметил врач.
— Мне ужасно жаль, — сказала воспитательница.
Краем глаза я видел, как она вышла из палаты. Одна из медсестер вышла следом.
Сам я остался с Беллой. Врачи занялись ее травмами, и, когда настал вечер, она лежала на больничной койке с пластырем на лбу и рукой в гипсе. Не будь сотрясения мозга, нас бы отпустили домой, и я с облегчением и благодарностью думал, как хорошо, что можно остаться здесь. За считаные часы больница стала спасительной организацией, без которой я бы наверняка не справился.
Только в семь вечера я позвонил Люси и попросил ее заехать в больницу за ключами от моей квартиры, чтобы собрать мне там вещи для ночлега.
Получаса не прошло, как Люси приехала, сердитая и перепуганная.
— Какого черта ты не позвонил раньше? — сказала она срывающимся голосом.
Подошла к спящей Белле, села на край койки.
Я так устал, что был не в силах подняться с посетительского стула. Только тихо сказал:
— Да тут так все закрутилось.
Мы долго сидели так. Люси на койке Беллы, а я рядом. Если б кто-нибудь вошел, то решил бы, что мы семья.
Настоящая семья.
Кое-кто из моих знакомых утверждает, что может спать где угодно и в любой обстановке. Я всегда считал, что они врут. Я могу спать в тихой и прохладной комнате, лежа на удобной кровати. В больничной палате Беллы эти условия отсутствовали.
