Стоя на тротуаре в Галвестоне, я узнал, что у меня похитили ребенка, которого я считал своим. Я не знал, по какой причине. Не знал, жива ли девочка. Единственное, что я знал точно: я умру, если с нею что-то случится. Часть меня умерла прямо там, на тротуаре. Ведь мы рождаемся с уверенностью, что мы сами и наши близкие и любимые бессмертны. По-настоящему ужасные и самые фантастичные вещи всегда случаются с другими. Это дает нам ложное чувство защищенности. Щедро выражая готовность отказаться от величайших успехов, мы воображаем, будто заключили союз и с Богом, и с дьяволом. Пусть мы никогда не получим величайших даров, но и тяжелейшие утраты никогда нас не постигнут.
А потом что-нибудь случается, показывая нам, что никакого союза нет, что он существовал лишь в нашей фантазии. И тогда все рушится. Мир меняется прямо на глазах, становится менее предсказуемым, а потому более опасным. Прежде темное оборачивается угольно-черным. Прежде белоснежное — грязно-серым. Страх, сжимающий сердце, когда мы смотрим в лицо смерти, никогда уже не ослабляет хватку.
Из отеля выбежала Люси. Она вернулась в бар, и тамошние посетители рассказали ей, что видели.
— Что стряслось?
В ее голосе звенел страх. А меня трясло. Я стоял с телефонами в руках, не зная, как заставить время вновь сдвинуться с места.
— Ее забрали, — прошептал я. — Беллу похитили.
Такие слова почти невозможно вымолвить. Только произнеся их, я осознал: это правда. Я не сумел защитить Беллу. Не отец, а неудачник. Полный неудачник.
Люси обняла меня, погладила по спине, как ребенка. Я рассказал ей все, что узнал. Что дед и бабушка Беллы погибли в своем летнем доме вместе с еще двумя мужчинами, по-видимому, людьми Бориса.
— Как, черт побери, они сумели? — сказал я. — Как ухитрились убрать с дороги Борисовых горилл? Ты видела этих парней? Здоровенные амбалы, вооруженные до зубов.
Я слышал, что́ говорю и какие выводы из этого напрашиваются. Одно из двух: либо наш враг находится среди людей Бориса, но это — я был почти совершенно уверен — мы можем исключить. А тогда оставался второй, куда более мрачный вывод: наш враг настолько могуществен, что мог в мгновение ока уничтожить даже такого серьезного защитника, как Борис.
Как мы вернулись к себе в отель, я не помню. От короткого пути в памяти сохранились только обрывки — палящий зной, гудки автомобилей да громкий смех и возгласы с пляжа. Казалось бы, идиллия. Но для нас с Люси Галвестон превратился в подобие Дантова ада.
— Нам надо домой, — сказал я, когда мы вошли в номер. — Сегодня же вечером.
— А как же Дениза? — осторожно заметила Люси.
— Пес с ней! — рявкнул я.
Люси достала комп и принялась искать авиабилеты. Меня тошнило, и я пошел в туалет. Долго сидел на корточках перед унитазом, смотрел в белую фаянсовую чашу. Люси вошла, присела у меня за спиной. Ее слезы капали мне на рубашку.
— Что же такое творится? — сказала она. — Как мы угодили в эту историю?
Я и сам думал об этом. И чем больше думал, тем отчетливее понимал, что найду Беллу, только когда получу ответ на этот самый вопрос.
Кто-то явился ко мне в контору с просьбой. Молодой парень хотел оправдать свою покойную сестру и найти пропавшего племянника. Сперва нехотя, потом с растущим энтузиазмом я взялся за дело.
А теперь вот сам по уши увяз в грязище. Я не знал, кто приходил ко мне в контору, и за минувшие недели единственным конкретным результатом моих разысканий по этому делу стало то, что меня самого обвинили в двух убийствах, а мою дочку похитили.
Я прислонился к Люси, которая по-прежнему обнимала меня.
Одна ее рука скользнула мне на грудь. Вероятно, она решила, что я вконец обессилел и намерен сдаться. — Мы еще не закончили, — сказала она, дыша мне в ухо. — Ничего пока не закончилось. Мы никогда не перестанем искать Беллу. Никогда. И отыщем ее. Я обещаю.
Как Люси могла дать подобное обещание, было выше моего разумения, но пустые слова словно бы влили новую жизнь в мое оцепенелое сердце.
Я погладил ее по плечу, теснее прижался к горячему телу.
— Ты никогда мне не говорила, — сказал я.
— О чем, любимый?
— Никогда не говорила, что хочешь иметь детей. Я не догадывался до того дня, когда мы вместе с Беллой сидели в «Бебе» и я так скверно пошутил. Прости.
Она прижалась щекой к моей щеке. Новые слезы. Может быть, мои собственные.
— Думаю, ты все же знал, — сказала Люси. — Но считал за благо не говорить об этом, так как понимал, что единственный мужчина, от которого я хотела иметь детей, это ты. А ты их не хочешь.
Я повернул голову, чтобы поцеловать ее. Желание, захлестнувшее меня, коренилось в горе и отчаянии, которые грозили разорвать мне сердце. Я ловко умею производить романтическое впечатление, но редко испытываю такие чувства по-настоящему. На сей раз я их испытывал. С той секунды, когда одной рукой обнял Люси за шею, а другой искал ее грудь.
