Не прерывая поцелуя, одной рукой приподнимает меня, второй скользит по ноге, находит застежки от чулок. Отрывается от губ, только для того, чтобы опуститься к бедру и поцеловать нежную кожу над чулком. Это окончательно сводит меня с ума. Его ласки, его дыхание, его поцелуи на моей коже — все это я ощущаю с невероятной остротой. Не могу остановиться, по нему вижу, что и он не в силах оторваться от меня. Это сумасшествие, чем оно окончится? Вновь кладет меня на траву и прижимается всем телом. Обнимаю его за шею, а губы шепчут:
— Я люблю тебя, Эдвард. Люблю.
Он вдруг отрывается от моих губ и долго смотрит в глаза. Я касаюсь рукой его щеки:
— Я люблю тебя, — повторяю вновь.
В потемневших от страсти и желания глазах Эдварда что-то мелькает. Он отрывает мои руки от своего лица и резко встает. Я не понимаю, что произошло, почему он так переменился? Приподнимаюсь на локтях, и смотрю на него.
— Эдвард, что-то случилось?
Он все еще тяжело дышит, рубашка распахнута, а в глазах застыла растерянность.
— Прибыли спасательные катера, пора уходить, — отворачивается и идет к реке.
Я продолжаю лежать на траве, сбитая с толку, непонимающая. Что произошло? И тут вижу, как подплывают катера, Эдвард машет им. И через несколько минут ко мне бежит заплаканная Джи.
— Киара, ты жива! — рыдает она, обнимая меня. — Я так боялась…Я бы не пережила, если бы потеряла тебя!
Я прижимаюсь к ней щекой и смотрю вокруг. Множество людей, офицеры, темнокожие лаосцы, но больше я не вижу его. Эдвард ушел.
Контрабандисты были пойманы. Ими оказалась целая семья, состоящая из отца с матерью и двух мальчиков десяти и двенадцать лет.
С торговлей опиумом во всем Индокитае складывалась нелепая и странная ситуация. С одной стороны, она строго преследовалась законом, маковые опиумные поля уничтожались с заядлой регулярностью, торговцев сажали в тюрьмы, партии с товаром сжигали вместе с лодками и в то же время не было бизнеса более доходного, более популярного и неистребимого, чем опиумный. Опиумная мафия была могущественна и влиятельна. И любой белый господин, прибывший в Ханой, Сайгон или Вьентьян и желающий особо острых ощущений, прикоснуться, так сказать, к Азии всем существом, мог легко найти опиумный клуб, спрятанный за темными решетчатыми ставнями. Тут пожилой лаосец или вьетнамец с длинной редкой бороденкой раскуривал длинную трубку, и в следующие несколько часов белый господин погружался в удивительный и сладостный мир восточного дурмана.
Опиум курили многие знакомые отца, опиум курил и Даниэль с Джоном Картером. Иногда они для этого ездили в столицу, но один раз мы с Джи застали их в летнем домике в дальнем углу сада. И уже потом узнали, что брат пристрастился к опиуму еще в Англии.
Мы ехали домой. Всю дорогу Джи без конца обнимала и осыпала меня поцелуями, гладила по щекам, поправляла волосы. Ее лицо было таким бледным, таким напуганным, что мне в какой-то момент стало страшно. Я подумала, что стало бы с Джи, если бы я действительно утонула? Если бы мистер Фейн не спас меня…
Воспоминания об Эдварде заставляли меня то и дело тяжело вздыхать. Его поведение было настолько непонятным, настолько необъяснимым, что я терялась в попытках разгадать его. Взгляд серых глаз, страстные слова, то, как он целовал меня — все говорило о том, что Эдвард влюблен в меня, но тогда чем можно было объяснить его реакцию на мое признание? Он смутился? Не ожидал? Знаю, что считалось будто девушка не должна признаваться в любви первой до того, пока мужчина не признается сам. Это стыдно, некрасиво, выглядит, будто она выпрашивает у него чувства к себе. Но в то мгновение я была уверена, что Эдвард испытывает то же самое. Мне даже казалось, словно еще секунда, и он сам скажет мне слова любви. Неужели я ошиблась? Жестоко ошиблась. Может быть Эдвард просто хотел меня? Как Джон Картер.
От этих мыслей стало так дурно, что даже затошнило. Я перевела взгляд в окно машины. Стоял октябрь, сезон дождей только-только закончился. Небо было ясным и свежим, золотистое солнце длинными косыми лучами пробивалось сквозь густую зелень. Этот день вымотал меня, я хотела отдохнуть дома, но едва вспомнив об отце, и о том, что произошло вчера, плечи мои напряглись. Джи словно почувствовала меня, взяла руку и ласково погладила:
— Не волнуйся, Киара, уверена, отец уже решил все проблемы. Донг отличный работник, все знают, что он никогда бы не стал сбегать. Отец может быть суров, но он справедлив, и Парамит он жалеет, поэтому все будет хорошо.
Я улыбнулась, слова Джи немного успокоили меня. Через некоторое время даймлер затормозил перед нашим домом, и мистер Томпсон помог нам с сестрой выйти из машины.
— Странно, почему нас никто не встречает из слуг? — дивилась сестра.
И правда, не было видно ни Пеи, ни мальчиков, открывавших двери, ни других лао, к лестнице лишь вышла рыжая полосатая кошка, и, замурлыкав, выгнула спину. Завидев ее, мы втроем дружно расхохотались.
— По всей видимости, сегодня вашей лао будет эта мохнатая озорница, — улыбался мистер Томпсон, — я провожу вас.
