Нас с Эдвардом выбросило на берег в километрах десяти вниз по реке. Он был без сознания. Цепляясь за острые стебли тростника, увязая по колено в глине, я наконец выволокла его на сухой участок и тут же рухнула, уронив голову ему на грудь. Ожесточенная борьба с яростным течением вымотала меня, но страшнее всего было осознавать, что Эдвард ранен, а у меня нет сил на то, чтобы подняться и перевязать рану на его груди, я не могла даже открыть глаза. Лихорадка сотрясала мое тело, волосы прилипли к спине, платье разорвано, сердце глухо стучало в ушах. Единственно, что было в моих силах, это прижаться щекой и слушать пульс, нажимая ледяными ладонями на рану. Но тело и сознание, выиграв неравное сражение, отказывались служить мне, и уже через минуту я провалилась в глубокий тяжелый сон, похожий на обморок.
В этой темноте, что окружила меня, не было сновидений, лишь изредка пробивались всполохи света и чьи-то крики, среди которых мне почудился голос Джи.
Я брела сквозь густой, словно чернила, мрак, не находя выхода, страшная тяжесть сдавила грудь, тело одеревенело и не слушалось, и так отчаянно хотелось открыть глаза, и в то самое мгновение, когда мои тяжелые веки наконец подчинились и стали подниматься, я увидела сон. Словно падающая звезда, он промелькнул яркой вспышкой. Я увидела себя, стоящей на ступеньках крыльца нашего дома, и Эдварда в безукоризненном синем костюме в высоких сапогах верхом на лошади. Солнце играло в его каштановых волосах, зажигая оттенки мака на прядях, а темно-серые глаза улыбались, и в них вспыхнуло пламя, которое я видела каждый раз, когда он смотрел на меня.
— Эдвард, — прошептали мои губы, и я пришла в себя.
Первое, что увидела, это лицо мужчины в круглых очках. Он склонялся надо мной, а его тонкие пальцы мерили пульс.
— Мадмуазель Киара, вы узнаете меня? — спрашивает врач.
— Да, месье Перес, — чуть киваю.
Ореховые глаза врача тепло улыбнулись.
— Замечательно.
Я лежала в кровати в своей комнате, легкий дымок благовоний вился в солнечных лучах, падающих через занавески на пол. В вазах по обе стороны от кровати благоухали букеты жасмина и плюмерии. Дверь открылась и вошел отец, за ним, бледная с осунувшимся лицом, следовала сестра.
— Киара! — воскликнул отец, в пару широких шагов он пересек комнату и опустился на колено, крепко обняв меня.
И как в детстве меня обдал аромат табака и пороха, и покой наконец-то возобладал в моей душе. Это были самые счастливые мгновения моей жизни, когда отец не злился, не требовал и не приказывал, а просто показывал, что любит меня.
— Как она? — он перевел взгляд на месье Переса.
— Уже хорошо, хотя еще вчера я думал, что мадмуазель Киара решила сдаться, — врач складывал в свою большую сумку слуховую трубку и склянки, что в обилии стояли на столике возле кровати.
Загорелый лоб отца пересекла складка, в глазах застыл страх, смешанный с негодованием. Сам он выглядел очень уставшим, всегда гладко выбритые щеки заросли щетиной, забрызганный грязью и следами крови костюм говорил о том, что его не меняли уже очень давно. Волна нежности поднялась теплой волной внутри, и я обняла отца, прижавшись к его груди.
— Сестренка, дорогая! — Джи бросилась ко мне и припала всем телом.
На несколько бесценных мгновений мы замерли, наверное впервые за долгое время осознавая, насколько дорожим друг другом.
— А где Даниэль? — спрашиваю я, вспоминая о брате.
— Его сбросила лошадь, черт бы побрал глупое животное, — выругался отец, пряча влажные глаза в платке, — но и ваш братец тоже хорош, совсем позабыл, как держаться в седле.
— С ним все в порядке?
— Да, — кивнула Джи, — к счастью, он отделался легким вывихом.
И она рассказала мне все, что произошло. Оказывается, едва аннамцы схватили нас с Эдвардом, приехал отряд офицеров, а также отец с полковником Броссаром, месье Гереном и мистером Томпсоном теснили бунтовщиков с полей.
— Самое ужасное во всей этой заварухе — это предательство! — воскликнул отец, бешено сверкнув зелеными глазами, — этого я простит никогда не смогу!
Я перевела испуганный взгляд на Джи, и сестра принялась объяснять то, что имел в виду отец. Оказывается, многие кули с рабочих линий встали на сторону аннамцев.
— Они хотели убить Чао Конга, — эту фразу Джи произнесла с особым нажимом, выразительно на меня взглянув.
— Этот проклятый невежественный народец думает, что сможет прожить без нас! Без французов! — горячился отец. Он уже поднялся и в своей привычной манере ходил взад-вперед по комнате, словно дикий тигр в клетке. — Но я так вам скажу, любой! Слышите, любой, кто посягнет на собственность Эдмонда Марэ будет тут же уничтожен мною же!
— Папа, но Чао Конг и правда очень жесток с рабочими, особенно с женщинами, — робко вставила Джи, — мне рассказала сама Парамит, что он ее…
Но отец уже совсем разошелся. И не желал слышать ничего дурного о своем надсмотрщике.
