— Эй, архаровцы! Баржу тянуть — вить не мох драть и золото брать. А чужими руками хорошо только жар загребать. А снег растоплять через сто шагов, да чтобы мой товарищ Зырянов с канаты за вами бегал — это ты брось у меня!
Архаровцы выслушали внушение и взяли бечеву. Буйноголосый надел через грудь ременную лямку и подал Лидии тряпичную.
— На свое первое место, боярышня Лидия Максимовна, пожалуй!
— Как вас зовут? — благодарно спросила она.
— Савва, Савватей Иванович.
Лидия вспомнила картину Репина и, удивленная, впряглась. У Репина всего пять бурлаков, а она шла шишкой, то есть головною, у четырехсот!
На буксире пустили машину и дали гудок. На берегу потянули бечеву — и сразу ее сила рванула людей назад, а они, превозмогая, повлекли ее наперекор. Они боролись с бечевой до обеда и после обеда — до ужина. Бечева непрерывно тяжелела, а они слабели.
Вечером на барже Таня жалобно сказала, прижимаясь к Лидии под сдвоенным одеялом:
— Это зыряновские известняки такие тяжелые, Лида?..
Подруги смеялись. Во многих углах трюма брань уже мешалась со смехом. Буйноголосый ободрял всех:
— Это не беда, другая бы не была!
Перенесенные страдания, кончившиеся всего час назад и лишь затем, чтобы возобновиться через несколько часов, уже стали воспоминанием — на эти несколько часов.
Молодые, здоровые люди спали крепчайшим сном, несмотря на холод. Назойливый, неумолкающий гудок разбудил их, но не заставил подняться. Савватей Иванович зычно сказал:
— Что, на Лену заехали спать?
Люди вышли дрожащие и почти обрадовались ожидавшему их жестокому труду.
А к вечеру они радовались отсыревшим одеялам и переживали блаженство отдыха у костров. Люди нарочно развлекались, обыгрывали свои неприятности и высмеивали друг друга и себя двусмысленными, намекающими прибаутками.
— Ты за что попал сюда?
— Однажды шел я по ограде, вижу — курица каркает. Подумал, что яйца свежие. Зашел и взял да продал. А яйца оказались засижены — меня за это в лямку. А тебя за что?
— У начальника дом сгорел, а я спину грел.
Бечева обросла лямками. Каждый бурлак навязал из тряпки мягкую лямку для себя и находил свое место среди сотен, а «кукушек», влезших в чужую лямку, изгоняли с трезвоном пестрых слов.
Идти в лямке даже удобно было.
Лидия подняла лицо и опустила руки. Широкая петля стянула плечи, прижала руки к телу. Тело само нашло для себя наивыгоднейшее положение в этой работе на ходу, и оно оказалось именно такое, как представлено на картине у Репина.
Руки оказались совершенно ненужными. Лидия перестала заботиться о них. Они повисли, брошенные, и… уставали тоже. А грудь уставала очень. Грудь и плечи. Петля стягивала плечи с каждой минутой все туже. Лямка работала мягкими клещами, но скоро тряпичные клещи стали твердыми, железными.
Медленно раздавливаемые мышцы на плечах болели ужасно. Начинали ныть кости. Но еще не от боли, а от испуга — забилось сердце. Лидия почувствовала себя живым орешком, попавшим в омертвляющее объятие… Однако клещи были в ее руках.
Она могла сделать то, что не может сделать орех: в любую минуту выйти из клещей. И свободно дышать полной грудью. Значит, она не была орехом и ей не грозил крах.
Верхушки легких задыхались, лямка не впускала в них воздух. Только нижние ребра чуть-чуть раздвигались. Ну выйди же из клещей, выйди! Почему ты не выходишь? Чего же ждешь?..
Не надо наваливаться всей тяжестью в лямку. На секунду остановись — и сними. Ты не задержишь цепь. Они не осудят тебя. Другие женщины тянут не так, как ты!.. Нет, это неправда.
И я перестану быть шишкой.
И не надо!.. Почему я не выйду из лямки?.. Сама не знаю.
Позднее, после обеда, во время отдыха, Лидия думала: «Почему я не освободилась из лямки?» И, отдышавшись, ответила себе: «Потому что в лямке я наиболее свободна. Я вовсе не покорилась лямке. Совсем наоборот: я ее выбрала. Лямкой я отвоевываю мою свободу у якутской зимы, которая хочет приковать меня. И — отвоевываю мою личную независимость среди четырехсот…»
После обеда Таня поплакалась:
— Миленькая Лида, ты тоже задыхаешься в лямке?.. Или надо ее как-то иначе надевать! Я не знаю, как ее надевать!.. Да, тебе легче — ты впереди!..
— Я не знаю, Танюра, может быть, впереди мне легче…
— Нет, ты скажи: разве возможно повеситься не с падения, а с ходу? Не отрываясь от земли, а наоборот — упираясь ногами в землю?.. Ах, если бы эта петля отрывала от земли — сразу масса воздуха ворвалась бы в легкие и я способна была бы взлететь! — Таня уже смеялась и болтала вздор.
После обеда это показалось смешно и Лидии.
А потом — она только подняла лицо и открыла рот, чтобы выпрямить горло и захватывать немножко больше воздуха — лучшее из всего, что она желала бы иметь во рту. И когда стало невмочь, она попыталась поднять руки.