Руки, так свободно отдыхавшие, оказались тяжелые и вялые, совсем без мышц. Но Лидия не удивилась. У нее не оставалось самого незначительного свободного излишка сознания, необходимого для того, чтобы удивляться. Она только огорчилась и подняла ноющие руки, как мешки с теплой водой, и слабо схватилась за петлю, выжимающую из нее последние капли воздуха.
Ее уши слышали звенящий стук. Это кровь билась где-то. Лидия ощущала свое распухшее лицо и смутно подумала, что не узнала бы себя в зеркале. Но это было обманчивое ощущение от прилива крови.
Кружилась голова. Перед глазами колебался берег и плыл не вперед, не назад, а венчанием — вкруговую, — и казалось, что заколдованный омут закружил ей голову, хотелось упасть в него, — ах, как хотелось упасть! Но лямка держала.
— «Вспотели, выбились из сил… Потаща, ноги задрожат, да и падут в лямке среди пути ниц лицом, что пьяные…» — вдруг сказал Савва за ее спиной.
Без лямки она могла бы упасть. Она упала бы непременно, потому что захотела этого и решила не противиться больше. Но лямка с бесчувственной неумолимостью поддерживала ее, и Лидия возненавидела изношенную, серую, мертвую тряпку, которая держала в эту минуту всю ее жизнь на ногах.
И опять гулкий шепот за ее спиной:
— «Вспотели, выбились из сил… Потаща, ноги задрожат, да и падут в лямке среди пути ниц лицом, что пьяные…» — Господи, откуда же это у него?..
— «Озябше, встав, еще попойдут столько же и паки упадут…»
Она не сознавала, что продолжает тянуть. Она и не тянула — а тянулась к белой земле, к снежно-пушистой купальной простыне. Она падала. Но лямка оттягивала ее кверху, назад. Назад! Со страшной силой, безусловно превышающей силы Лидии и вес большого тела. Поэтому она упиралась ногами в гальку и не только всею своею тяжестью, но — главное — всеми силами души сопротивлялась и не покорялась лямке, а физических сил уже не было.
За восемь часов они проходили едва пятнадцать километров. Шуга очень тормозила ход судов и становилась тяжелее с каждым днем. У берега появилась полоска льда и быстро расширилась.
Вечером буксир и баржа приблизились к влажной, стеклянистой кромке и сейчас же примерзли. На тонкий лед положили доски, и лямщики перешли на баржу.
— Это невыносимо! — пожаловалась Лидия утром Зырянову.
— Я предупреждал в Усть-Куте, что будет тяжело.
— Да, вы сказали, что придется тащить рюкзак. Но где же это видано, чтобы рюкзак тащили не на спине, а на барже?! Вообще это безумие: пусть нас не везут на барже, но зачем мы везем баржу?.. Вы обманули меня в Усть-Куте. Меня и всех.
— Я не хотел, чтобы вы остались, — сказал он с неожиданной смелостью.
— Да?.. Значит, вы думаете, я испугалась бы тащить баржу?
— Теперь я этого не думаю, но тогда думал, — сказал он непростительно честно, по-мужски.
— Значит, тогда вы думали?
Она неторопливо повернулась спиной к нему и пошла вдоль бечевы. Бечева лежала на земле, раскинув лямки, чудовищной мертвой многоножкой. Ни один из четырехсот лямщиков не подумает подойти к бечеве, пока в головной лямке не встала шишка.
Лидия подняла грязное полотенце. Немедленно подбежал Савватей Иванович. Над рекой прогремел залп его голосовых связок:
— А ну!
Несколько человек топорами освобождали баржу от ледяного припоя.
Бечева, оживая, поднялась с земли, извиваясь, и вытянулась, напряглась. Баржа отлипла от берега, привязной канат ослабел, и Василий отвязал его. Лидия уперлась ногами в гальку, покрытую снегом. Она ловила ногами опору и проталкивалась вперед, в необычайно тесное, выжатое пространство без воздуха, плотно свитое из пеньки, жесткое, как лямка. Впереди не было никого, но за Лидией шло множество людей и заставляло ее уходить безостановочно вперед, иначе она остановит всех на узкой бечевной тропе.
— «Озябше, встав, еще попойдут столько же и паки упадут…»
«И я взирал на них, лежа: яко искры огня, угасали. Ринулся во мне стремливый дух…» Как у Зырянова… «И воскликнул им: «Мучьтеся хорошенько! Не оглядывайтесь назад!» Ах, боже мой, так это же для меня он говорит!
Эти удивительные древние слова, зажигающие таким странным восторгом. Не оглядывайся назад, Лида! Через любые мученья — с решимостью вытерпеть — вперед!
И как будто не было мягкого снега и твердых кожаных подметок между колючими камнями и бедным, побитым телом. Лидия надавливала ногой на острые камни и теснила тугую тяжесть, бесконечно вытягивающуюся. Ее никогда не удастся вытянуть до конца, а только до обеда и опять — до ужина. И все же это был предел, пусть незавершенный, неокончательный конец, пусть на самое малое время — но прекрасный, счастливый маяк передышки.
— «Сила большая человеку дана: брат мой, на землю вышед, смеялся», — громче сказал Савва.
Начался день, когда все проспали рассвет и проснулись поздно, без гудка. Суда стояли посреди широкой ледяной полосы.
— Все ваши усилия не помогли, — сказала Лидия почти злорадно.
— Почему? Здесь Илга, — сказал Василий.
— Не все ли равно, где просидеть до октября — в Черендее или в Илге?
— Но я вовсе не думаю сидеть.