— «Лев Меншик повелел делать нарты и с утра послал трех человек проведывать землю: в которой стороне. Ушли, не убоявшись смерти.
И, прождав тех троих напрасно день до утра, положа на нарты свой борошнишко, люди начали есть за последний раз со столов.
Покудова ели, вода прибыла без ветра и почала самый толстый лед ломать. Затирало заторы большие, и как понесло в море, скоряе парусного побегу, пятеры сутки. И кочи переломало.
Шестая ночь постигла — и огня уж нет на кочах. Воды пресной нет. Ели рыбку невареную, без хлеба. И я, Первай Тарутин, сам-таки что собака, так и ел: не умываясь ведь.
С соляной воды люди перецинжали. И, не хотя́ нужною смертью помереть, без дров и без харчу-привару (а в море лед ходит по водам без ветру), вынесли из кочей хлебные запасы на тонкий лед ночемёржей, что ночью наморозило.
Я-су, Первай Тарутин, потащил тарели и прочее для трапезы, книги и бумаги довольно для письма, также писания мои дорожные, в каковых списал дорогу всю — от устья двинского и до великой сахаларской реки Улахан-юрях, — что видел и от людей что услышал. А лук со стрелки, топорик да кое-што для меня брат мой взял.
Как пошли с кочей — и льды запоходили! Кочи доламывает и запасы разносит.
Люди на нартах и веревками друг друга переволачивали, и со льдины на льдину перепихивались, и корм и одежу дорогою на лед метали.
Бумагу и книги в чемодане соляною водою попортило. Впоследствии списание мое переколол на бересты железным пером, востреною стрелкою, сбереженья для ради потомкам, потом кои прибудут: дедовским навечным способом, воды не боится.
Сверху снег. А все изорвалось на мне, на плечах одно кафтанишко просто. Льет по спине и по брюху вода и замерзает. Стало у меня в те поры кости-то щемить и жилы-то тянуть, и сердце зашлось, да и умирать стал. Воды пресной глоточек мне в рот плеснули, брат родной или кто, — так и вздохнул.
Шли до земли девять дней…»
— Вот и мы — десять дней тут… — сказал Савва.
— Не мешай! — строго оборвал Василий.
— «Сила большая человеку дана: брат мой, на землю вышед, смеялся.
На землю вышед, поделали нартишка и лыжишка. Стрелки приготовили и луки вздели. Вторай Тарутин пищаль свою положил в нарты поблизку для рук. Все обружи́лись. А ноги не служат.
Вспотели, выбились из сил. Потаща, ноги задрожат, да и падут в лямке среди пути ниц лицом, что пьяные.
Озябше, встав, еще попойдут столько же и паки упадут. И я взирал на них, лежа: яко искры огня, угасали».
— Ой верно! — закричал Савва. — И я взирал на них, лежа: яко искры огня, угасали, Василий Игнатьевич! Но!..
