– С этого момента Екатерина – хранительница родового очага! – дед обращался к нам. – Пусть каждый, кто ранен, кто нуждается в душевном тепле и утешительном слове, идёт к ней. Именно так и должно быть, – он вздохнул с натугой, словно ощутил на плечах всю тяжесть прожитых веков. – Так и должен заново начаться мой род. С тепла. С хрупкой, надломленной женщины…
Это было что-то вроде ритуала. Я не был уверен до конца, но в родах ведь существовала иерархия, а значит, имелись и какие-то титулы, должности, что ли. Первый глашатай, второй глашатай или вот – хранительница. Даже Ганс упоминал об этом, но, правда, в контексте выращивания Духа. Чтобы Дух рода снова обрёл полную силу, нужен был «полный расклад» иерархии. И именно этим сейчас занялся дед.
Когда Катя попятилась, пискляво бормоча какие-то невнятные благодарности, вперёд сам выступил Гера. Взгляд деда ненадолго сделался тяжёлым и… полным грусти. Он нахмурился, как если бы в случившемся с семьёй пацана виноватым считал себя.
– Я готов! – выпалил Гера.
На мгновение показалось, что дед считает иначе. Пальцы его отпрянули от груди, он задумался, потемнел лицом, словно бы из памяти лезло что-то нехорошее, что-то настырное, но очень важное. В конце концов он сморгнул наваждение и всё же произнёс:
– Я называю тебя, Герман, частью рода Велес. И дарю тебе сущность. Поглоти её!
За ладонями патриарха тенётами тянулся туман. Он скручивался и свивался невесомыми нитями, но только чтобы в следующую секунду вновь распасться на мельчайшие бессвязные капельки. Иногда в нём мелькала морда: глаза закрыты и за ненадобностью давно поросли серой шерстью, линия сомкнутой пасти гнутая, длинная – почти улыбка от уха до уха, и в центре морды дыра одной-единственной ноздри под обломком короткого носа. Уж не знаю почему, но хмарника я представлял себе иначе. Впрочем, как и лихо ведь.
Гера не медлил. Более того, он чуть ли не выхватил сущность из рук деда, хмарник не имел ни малейшего шанса на побег. Руки пацана вошли в туман, и тот окутал его. Сущность завилась вокруг поэта, морда попеременно возникала то над его плечом, то над головой, то за спиной или прямо перед ним. А Гера смотрел на это безобразие взглядом бывалого хирурга.
– Покорись.
Кружение прервалось, как и не было. Пацан втянул туман сущности, как дым за школьным углом при виде приближающегося завуча. И вдруг запрокинул голову, будто тот самый дым сигаретным-то был лишь отчасти. Раскрыл глаза, уставился вверх и…
– Красиво… Какие же они все… красивые!.. Кто… кто они?..
Над нами не было ничего, лишь серость и непонятная мгла. Незастывший бетон низкого непроглядного неба меж сферами бытия. Но Гера видел там что-то ещё. Точнее, кого-то. Он улыбался. Робко, но улыбался. Впервые за всё время, что я его знал.
А потом он посмотрел себе под ноги. И со вскриком отпрыгнул, словно бы из-под земли к нему тянулись полусгнившие руки. Но уже в следующий миг Гера рухнул на четвереньки и с истошным криком принялся колотить в несуществующую землю по-мальчишески хлипким кулаком.
– Исток, – громом грянул голос патриарха. – Проклятье в нём проявилось сразу. Другого и не ждал.
Гера вопил срывающимся голосом. И бил, бил, бил, будто надеялся разнести на части эту сферу мироздания. И в какой-то момент почудилось, что у него это будто бы даже получается: призрачные деревья зашумели, с них слетели и вмиг смолкли крикливые птицы, сгинули вообще все звуки, кроме крика заливающегося слезами пацана.
– Ма-а-а-ам!.. Па-а-а!..
Там, глубоко, в видимой им одним беспросветной пасти Ничто Гера разглядел родителей.
Я проснулся посреди ночи от света фар в окно. Вскочил, спросонья листая мысли, как костяшки чёток: нашли, сейчас что-то будет, пока дом не окружили, пусть Гера выводит Иго с Катей.
Но старенькая «Нива», увешанная галогеновыми фарами по верхней дуге, как новогодняя ёлка, проехала мимо. Охотнички.
Снова уснуть уже не получилось. Где-то с час я сидел на кровати, бесцельно глядя на сопящего Геру, и даже всерьёз подумал посчитать баранов каких-нибудь. Потом и вовсе встал, прошёлся по комнате туда-сюда, скрипя дощатым полом. Луна за окном била ярко даже сквозь остаточные тучи, что принесли в Малинов Ключ снег вперемешку с дождём. Где-то почти у самого леса горе-охотники благополучно застряли в снежной каше и теперь пытались вызволить бедную «Ниву», выжимая из старушки всё и даже больше.
Сон никак не шёл.
В храм я провалился скорее от скуки и пожалел, что не сделал этого раньше. Вот где было сонное царство! Оцепеневшее без надобности лихо, свитая «колодцем» рыбина, вся в плотоядных отростках по верхней части тела. И всё. И – тишина. Ни тебе дрянных мыслей, ни тревожного света фар по потолку ни с того, ни с сего. Не стоило ждать даже похабных песенок Жигуля, который, наверняка, сейчас скрёб кривыми когтями титьки, нарисованные поверх заклёпок фюзеляжа английского бомбардировщика.
Красота! Интересно, а находясь внутри храма, возможно заснуть?..
